Рокиа – Опьяненная любовью (страница 109)

Картины прошлых воплощений намертво сплетаются с реальностью настоящего, а лавина противоречивых чувств застилает взор плотным туманом.

Но посреди этого безумия лишь одна деталь не сдвинулась со своего места ни на миллиметр — мои воспоминания об Эдоардо.

«Мы ведь братья, Эдоардо».

Тот день, когда он только явился на этот свет; его первые робкие шаги по бесконечным переходам дворца; день, когда я лично учил его держать эфес меча, и даже наша самая первая тайная вылазка за пределы замковых стен. Всё это высечено в моей памяти во всех деталях: наши распри, его строптивое упрямство, то, как неуклюже он пытался просить прощения, и даже та едкая ирония, которой он то и дело жалил каждого вокруг.

«Я никогда не оставлю тебя одного, тебе достаточно будет просто обернуться — и я окажусь рядом. Всегда».

Моё обещание до сих пор в силе, оно намертво впечатано в мою кожу и течет вместе с кровью. Оно не аннулируется ради мести Зла.

— Ни за что на свете… — шепчу я каждой клеточкой своего существа. — Ни за что на свете я не соглашусь пустить кровь собственному брату.

Элайджа делает резкий жест, повелевая мне заткнуться.

Гробовая тишина принимает мои слова, придавая им еще более священное, обрядовое звучание.

— Там кто-то есть… — голос Лавинии едва приметно царапает воздух над головой. — Кажется, всадник.

Напрягаю зрение, но ничего не вижу в утренних сумерках. Цель еще слишком далеко. Элайджа перехватывает винтовку, с щелчком досылает патрон в патронник и застывает в позе снайпера. Один его глаз прильнул к оптическому прицелу, левая ладонь подпирает ствол, а указательный палец замер на спусковом крючке. Знаю, что всё это — регламент нашего плана, но мне жизненно необходимо убедиться, что он принял мои условия.

— Не смей стрелять в Эдоардо.

В ответ — ни слова; он неподвижен как каменное изваяние, точно солдат на передовой.

— Элайджа, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Если ты посмеешь задеть его хоть вскользь…

— Я исполню твою волю, — цедит он, не отрывая взгляда от прицела. — Буду лишь уповать, что ты не проклянешь себя за это решение. А теперь — марш, твой брат уже на месте.

«Он пришел. Я знал, я был в этом уверен».

Киваю:

— Спасибо. — Поднимаюсь на колени. Вскидываю глаза на Лавинию и замечаю, что она неотрывно буравит меня взглядом, а в её лазурных радужках полыхает искра дикого страха. Склоняюсь к самому уху Элайджи, роняя финальный приказ: — Если дело запахнет керосином, уволакивай её отсюда силой.

Лавиния

Артур награждает меня последним, тяжелым взглядом, который медленно скользит по каждой черточке моего тела, и меня мгновенно затапливает волна той обжигающей дрожи, на которую способен лишь он один. Мне хочется выплеснуть ему тысячу слов, но он не оставляет мне ни единой секунды. Едва слышно шепчет что-то Элайдже; тот покорно кивает в ответ, после чего Артур стремительным шагом покидает наше укрытие.

Провожу глазами его удаляющийся силуэт. Дурное предчувствие ледяной змеей сворачивается в груди. Элайджа, в отличие от меня, собран и хладнокровен. Он сжимает в руках оружие, впившись глазом в оптику, а его указательный палец замер на спуске.

Прижимаю бинокль к глазам и ловлю фигуру Эдоардо, спешивающегося с коня. Он шагает вперед — судя по всему, без оружия — прямиком навстречу Артуру. Они замирают в нескольких шагах друг напротив друга.

Пульс срывается в сумасшедший галоп. «Сколько бы я отдала за то, чтобы просто услышать их разговор».

— Артур ведь будет следовать плану, верно? — повышаю я голос от нарастающей паники.

— Только теперь ты соизволила за него испугаться?

Опускаю на него тяжелый взгляд сверху вниз:

— Я боялась за него каждую чертову секунду, — отчеканиваю я. И это чистая правда… Вопреки всей моей ярости и его леденящей жестокости, разбросавшим нас по разные стороны баррикад, я физически задыхаюсь от удушья, зная, что его жизнь висит на волоске. — Он ведь не замышляет никакого безумства, скажи? Вы ведь не плетете заговоров у меня за спиной… Потому что клянусь — я способна разнести весь этот чертов чертеж к чертям.

— Лавиния, — его голос резко срывается, в нем проступает надлом. — Немедленно слезай вниз.

Почему? Хватаю бинокль и снова устремляю взор на горизонт. Шеренга из более чем сотни вооруженных до зубов всадников королевской гвардии лавиной несется прямиком к точке, где застыли Артур и Эдоардо.

— Спускайся, кому сказано!

Вздрагиваю всем телом. Опускаю ладонь на сырую ветку и одним рывком цепляюсь за ствол, спешно съезжая на землю. Эдоардо притащил за собой хвост, я так и знала.

Элайджа вскидывает винтовку, и оглушительный выстрел громом разносится по лесной чаще. Согласно нашему чертежу, это условный сигнал, призванный предупредить Артура о присутствии незваных гостей.

Снова приникаю к окулярам бинокля: Эдоардо активно жестикулирует руками, он явно взвинчен и паникует, в то время как Артур стоит неподвижно. С этой позиции он застыл ко мне спиной, и я не в состоянии разглядеть выражение его лица.

— Почему он не бежит?! — ору я, чувствуя, как сердце бьется у самого горла.

Гробовое молчание Элайджи лишь сильнее подливает бензин в этот адский пожар, но я отчаянно пытаюсь сохранить остатки веры.

— Стреляй еще раз! — Дыхание становится рваным, а удушающий страх давит на лопатки. — Давай же, Элайджа!

Элайджа снова вскидывает ствол и давит на спуск. Артур даже не вздрагивает.

«Он демонстративно нас игнорирует».

Мертвой хваткой сжимаю пластик бинокля от бессильной ярости, как вдруг замечаю, что впереди всей кавалерийской лавины на коне несется Верховный жрец. На крупе его лошади поперек седла переброшено безвольное тело, укутанное в белоснежную простыню. Подрываюсь на ноги, Элайджа зеркально повторяет моё движение, и его жесткая ладонь мертвой хваткой перехватывает мое предплечье еще до того, как я успеваю сделать шаг.

Жрец плавно осаживает жеребца с порочной, садистской ухмылкой на лице, после чего победоносно вскидывает руку вверх — и вся кавалерийская армада за его спиной застывает как вкопанная.

С гримасой глубокого, шкурного презрения он пинком сбрасывает укутанное тело на землю, и оно бесформенным мешком валится в грязную траву прямо к их копытам.

— Пусть горят в самом пекле ада Зло и все его приспешники! — орет он во всё горло, так что его истошный лай эхом разносится даже до нашего укрытия.

Простыня сбивается в сторону, обнажая нижнюю часть тела, и вид двух безжизненных, мертвенно-бледных ног заставляет меня мгновенно заледенеть от ужаса. Дрожащими пальцами судорожно кручу колесико фокуса, выкручивая увеличение на максимум: ногти на пальцах мертвой женщины покрыты аккуратным лаком того самого алого цвета, который я уже видела во дворце. Резкий порыв ветра взметает верхний край полотна, полностью являя лицо.

И я ломаюсь.

Мой истошный, безумный крик разрывает воздух лесной чащи — так кричит новорожденный младенец, делая свой самый первый глоток кислорода: дикий, первобытный, скованный животным террором и полностью неуправляемый. Я ору до тех пор, пока легкие не начинает выжигать острая боль, ору, вонзая ногти глубоко в сырую землю, пока слезы бешеной ярости градом катятся по моим щекам.

Я не помню, чтобы когда-либо в жизни испытывала настолько чудовищную муку, способную с мясом дробить кости.

Я не помню, чтобы когда-либо кричала с такой силой, готовая в клочья разорвать собственные голосовые связки.

Я не помню, чтобы во мне когда-либо просыпалось это первобытное, бешеное желание выпустить кому-то кишки.

Я забыла, как дышать.

Я перестала слышать.

Я перестала видеть.

Я напрочь забыла, какой вообще была моя жизнь до того, как в ней появилась она. Придворная дама.

Глава 40

Артур

Я прокручивал в мыслях эту встречу такое бесчисленное количество раз, что сейчас попросту не нахожу подходящих слов. Я неотрывно гипнотизирую его взглядом, сгорая от дикого желания намертво выжечь в своей памяти каждую деталь: залегшие под глазами тяжелые тени, багровую сетку лопнувших сосудов у склер, иссушенные щеки, резко очертившие скулы, и окаменевшие плечи.

Пустая, обнаженная и леденящая оболочка.

Он застывает в нескольких метрах от меня, и его тяжелый взор прошивает моё нутро насквозь. Я не в силах разгадать это выражение лица — он словно сбросил прежнюю кожу и облачился в незнакомую мне, монолитную броню. На его голове камнем покоится помпезный венец, усыпанный искрами бриллиантов.

— Ты пришел, — выдыхаю я едва слышно. — Ты… в порядке? — повышаю я голос.

— И ты действительно смеешь меня об этом спрашивать?

Его голос — единственное, что я еще способен узнать в этом человеке, хоть он и отравлен глухим подозрением, которое намертво пригвождает меня к земле.

— Зачем ты здесь? — цедит он. — Разве у тебя нет при себе меча, чтобы пронзить мою грудь ради своей великой мести?

Его слова баллистическими снарядами вонзаются мне прямо в сердце. Жгучий стыд и полное бессилие закипают внутри меня.

— Ты действительно веришь, будто я способен поднять на тебя руку?

В этих застывших, суровых чертах лица не проскальзывает ни единой живой ноты. Словно он намертво прирос к маске, которую наотрез отказывается срывать. Он высоко задирает подбородок, его глаза буквально обыскивают меня, будто он с величайшим трудом узнает во мне родного брата, который его вырастил.