Рои Хен – Души (страница 54)
Каждое предложение, что я пишу, от буквы к букве становится старше. Точка в конце его – могильная яма. Каждая запятая – болезнь, предвещающая смерть. Каждое двоеточие лелеет напрасное чаяние. Каждый дефис – удар мечом. Многоточие – ложь мира грядущего, которого нет в помине…
Все, больше не могу писать…
Продолжаю. Со страхом смерти, несмотря на страх смерти, вопреки страху смерти. Как в человеке, умершем уже не раз, во мне нет страха смерти. Напротив, я испытываю страх перед жизнью.
Моя книга увидит свет, пока я утопаю во тьме. В будущем перевоплощении я сам найду в ней утешение. Заплачу астрономическую сумму ушлому охотнику за книгами, который изыщет для меня пожелтевший экземпляр с переломанным корешком – в мире, где бумажные книги будут предметом интереса лишь для заядлых коллекционеров. Видишь эту древность, похвастаюсь я перед ним, это я написал. И пусть думает что хочет, грабитель.
Да-да, я пишу для себя, не для нее. С самого начала я писал для себя. Для себя и для вас, души.
День сегодняшний
Одно дело – записывать воспоминания о предыдущих реинкарнациях, и совсем другое – документировать текущее воплощение. Я никогда не вел дневник. Я боюсь, что если опишу день сегодняшний, он обернется последним моим днем. Да и у кого сейчас хватит сил выслушать рассказ о целой жизни?
Что касается технических деталей, меня зовут Григорий Цирульник, для близких – Гриша. После репатриации в Израиль меня стали звать Гершон. Если вы спросите меня, то я не ощущаю себя ни Григорием, ни Гришей и уж никак не Гершоном. Возраст? Тридцать девять. Да, это воплощение тянется дольше, чем предыдущие.
Место жительства: Яфо, Израиль. Что представляет собой Яфо? Возьмите самый убогий район в вашем городе, теперь затолкайте туда два конфликтующих друг с другом народа, добавьте горстку нелегальных иммигрантов и поместите их всех в доме, построенном шестьдесят лет назад и никогда не ремонтировавшемся. Поднимитесь по выщербленным ступеням (лифта нет) на четвертый этаж и постучите в дверь (звонок не работает) – и, может быть, я вам открою. Примерно четыре тысячи лет назад Ирод преподнес Яфо в дар Клеопатре, сегодня она могла бы запросто предъявить претензию.
За окном январь, однако жарко. Час дня. Для меня это еще утро, но для Марины… Ах да, надо же рассказать и о ней.
Марина – женщина, которой выпала сомнительная честь послужить мне матерью в этом воплощении. Она постсоветская эмигрантка с посттравматическим синдромом, девушка с плаката, посвященного человеческим страданиям. Всегда с пятнами помады на губах и стрелками на чулках. Даже в возрасте шестидесяти двух лет продолжает поддерживать связь с одноклассницами, оставшимися в России. Однажды она показала мне фотографию одной из них у куста малины. “Это на
Это она меня разбудила постукиванием ногтей по клавишам, словно мышь гадила мне в ухо. Я виноват, что единственный в доме компьютер стоит именно в моей комнате? Мне вот-вот уже стукнет сорок, черт возьми. Я сплю голым и думаю, что любой здравомыслящий человек согласится с тем, что я имею право на минимальное личное пространство. Я отбросил одеяло и встал перед ней, одетый не более чем когда вылез у нее между ног. Она унеслась прочь, кудахча как курица: “Что ты, Гриша, прямо как маленький!” Я крикнул ей вслед: “Я тебе три тыщи раз говорил не входить ко мне в комнату, когда я сплю!”
Я согласен терпеть ее только потому, что она платит за квартиру и по счетам. Марина работает смотрительницей в Тель-Авивском музее. Это вроде спасателя, только без солнца, без моря и без спасания. Главное сходство – это слова “осторожно” и “нет”, которые она выкрикивает с сильным акцентом каждому, кто слишком близко подойдет к какой-нибудь картине, или разговаривает по мобильному, или обжимается с девушкой в темном углу. Честь вам и хвала, госпожа Марина, за то, как вы использовали свою привезенную из России академическую степень.
На сей раз я родился в Москве в 1981 году. Замерзшие железные качели-карусели, худенькая училка в массивных очках, цветные обои, гитара-семиструнка, кряхтящий, как старуха, паркет, творог с изюмом, прерывистая мелодия перестука створок турникета в метро, от которой сжимается сердце. Мой русский – язык девятилетнего ребенка, в этом возрасте я уехал в Израиль. Очень редко я отвечаю Марине по-русски, в основном когда злюсь или подлизываюсь.
Тьфу, какая вдруг сухость во рту… Почистить зубы, что ли? Да нет, достаточно выпить немного кока-колы, ой, лопающиеся пузырьки на поверхности черной жидкости напоминают мне венецианский небосвод. Ну и ну, как же сухо во рту…
К черту, теперь мне надо отлить. Кстати, в этом воплощении мне сделали обрезание в десять лет, через год после того, как мы приехали в Израиль. Варвары. Мой отец в этом воплощении, Петр Цирульник, отвез меня в больницу в Иерусалиме без всяких там предисловий и объяснений. Я стоял в очереди из новых репатриантов, детей, подростков и даже взрослых мужиков. Ни один из них не пришел заключать завет с Богом, единственной их целью было стать равными среди равных, а для этого нужно резать – так постановил отдел социальной инженерии в плавильном котле еврейского государства. Деловая торопливая атмосфера, чтобы никто не успел передумать. Длинноволосый парень с ученым видом объяснял, что брит-мила[114] – это татуировка на половом члене. Другой, худой и смуглый, утверждал, что Бричмула – место в Казахстане. Из всех них лишь я точно знал, что должно произойти. В прошлом я уже дважды прошел через это, как Гец и как Гедалья, но не противился и не возражал другим, почему – сложно объяснить. Я был отстранен и погружен в себя. Когда отошла местная анестезия, которую нам сделали, о-о-о…
Пардон, еще секунда, и я описаюсь, сейчас вернусь!
Ладно, это заняло много времени, потому что я принял ванну. Было необходимо, я не мылся с того дня, когда начал писа́ть, то есть неделю. Вдруг почувствовал себя таким замаранным, будто все мое тело покрылось толстой коркой грязи.
Слава богу, это книга, а не фильм. Несмотря на возникшую между нами близость, дорогие души, думается, мне было бы неловко принимать на ваших глазах ванну в моем нынешнем обличье. Гец был мальчиком с ангельской внешностью, Гедалья – видным юношей, Джимуль – женщиной, возбуждавшей страстные чувства, Голиаф выглядел как все твари его вида – блоха, она и есть блоха, однако я, души, в этом воплощении… еврейский Квазимодо.
Лежа в ванне, я заметил паука-пройдоху, который сплел свою паутину в углу потолка. Помахал ему рукой в знак приветствия. Мерзавец никак не отреагировал. Тогда я показал ему кукиш. Это вызвало у меня бурный смех. Сейчас-то мне это уже не кажется смешным.
Я всегда лежу в ванне по многу часов, раз в сколько-то времени меняю воду, пока горячая вода не кончается, и тогда валяюсь в холодной воде, почти ледяной. Марина, которая и минуты не может остаться одна, заколотила в дверь ванной и проревела: “Ты там жив?” Я в ответ: “Определи понятие «жизнь»”. Да она стакану с чаем не даст определения. Снова стучит: “Гриша, ты там жив?” Я ответил: “Нет!” Это заткнуло ей рот.
Когда я вышел, завернувшись в полотенце, в доме царила тишина. Однако, подойдя к двери моей комнаты, я услышал какое-то пыхтенье. Переждал под закрытой дверью с чувством омерзения. Неужели старуха смотрит порно? Не удивлюсь, если она ищет ролики в категории “инцест”. Я ворвался в комнату, стараясь не глядеть в ее сторону.
– Я не смотрю, только вещи возьму! – выкрикнул я.
В ответ Марина отреагировала чем-то вокальным и непереводимым. Как же это патетично, подумалось мне, наверняка порно. Сам я воздерживаюсь от этого. Смотрел какое-то время, но… Нет, нет, это грубо, это омерзительно, опускает меня на такую низкую ступень, откуда мне трудно взобраться обратно вверх.
Закутавшись в махровое полотенце, я уселся на подоконник большого окна в гостиной. Прикурил сигарету. Капли стекали у меня по затылку с остатков волос – у меня лысина, как тонзура у монаха. Разглядывал свои черепашьи ноги. Долбаный отек то появляется, то исчезает. Врач рекомендовал держать ноги в приподнятом положении, именно это я и делаю.
Мне трудно вспомнить, как прошли следующие три часа. После недели непрерывного писания было бы естественно снова сесть за книгу, но у меня не было сил. Прикончил пачку сигарет. Попытался покормить голубя хлебными крошками, не преуспел. Кашлял, как задыхающийся пеликан. Воткнул палец в вазон за окном, убедившись, что земля в нем совсем высохла. Прошелся мимо книжного шкафа, даже не взглянув на него. Я больше не читаю. В последние годы концентрация внимания у меня уже не та, что прежде. Я присоединился к рядам миллионов телезрителей. Минуточку! Это мне напомнило, что я так и не упомянул о том, что же подвигло меня писать книгу. История постыдная, но все лучше, чем рассказывать о том, как я пил кока-колу или валялся в ванне.
На излете новостей
Неделю назад я по всей квартире искал зажигалку. Клянусь, если Бог существует, он точно клептоман по части зажигалок.
Марина волочилась за мной: