Рои Хен – Души (страница 42)
Гавриэль. …
Джимуль. Что глаза вытаращил, думал, ты все обо мне знаешь? Да я целую жизнь прожила, прежде чем встретить тебя. Я воспользовалась грохотом, паническим бегством, в которое все ударились, и темнотой и всадила в него нож. Прямо в сердце. Вот сюда.
Я вонзаю ноготь в грудь Гавриэля. Его опьяневшее тело не позволяет ему отпрянуть и стряхнуть мою руку, он лишь напрягается, чуть отклонившись назад. Неужели он забыл, что собирался уходить? До чего же слабо тело, полученное им в этом воплощении, и как слаба его душонка. Я успокаиваю его.
Джимуль. Я шучу.
Гавриэль.
Джимуль. Лучшая из всех.
Гавриэль. Да уж. А потому – самая ужасная. Ты мне рассказывала, что Сассон погиб при обстреле, не так ли?
Джимуль. Погиб, так.
Это ложь. Сассон был среди тех, кто бежал без оглядки, пока раненые вокруг взывали о помощи, и я бежала ничуть не медленнее его. Мы вместе запрыгнули в пустую телегу с запряженным в нее мулом. Сассон безжалостно хлестал его. Мы бежали в черноту ночи, подальше от горевшего города.
Я искала над собой луну, светившую над Гецом и Гитл той ночью, когда они ехали в телеге по лесу, ту луну, под которой Гедалья и Гейле стояли на мосту в тревожном безмолвии. Но луна скрылась за облаками, будто отказываясь стать свидетелем того, что должно было произойти.
Мой муж предостерег меня, сказав, чтобы я прекратила кашлять, сплевывать и закатывать глаза, а иначе он вышвырнет меня из телеги. Напомнил мне, что ожидает одинокую женщину. Похоже, все самые ужасные варианты развития событий, от которых он меня предостерегал, были лишь порождением всевозможных его извращенных желаний, которые он надеялся воплотить в жизнь.
Гавриэль. Налей-ка мне еще чуток… Его счастье, что он умер, грязный пес, иначе бы я его убил.
Я пыталась объяснить Сассону, что что-то застряло у меня в горле, но не могла и слова вымолвить. Меня стал охватывать холод, поднимаясь от ступней, вдоль хребта, до самых глаз.
Я склонилась над краем телеги, и меня начало рвать. Сассон резко натянул поводья, и мул остановился. Целое море бурлило, изливаясь из меня, соленые воды Адриатического моря. Сассон ругал меня, орал, что не собирается провести холодную ночь под сводом неба, как бербер, затем процедил даже какие-то слова ободрения, впервые с тех пор, как мы встретились, но приторная их сладость выдавала заключенную в них фальшь: единственное, чего он хотел, было ехать дальше. Подлинный ужас охватил его, когда я выблевала целого хека, затрепыхавшегося на земле. Без излишних церемоний Сассон пинком столкнул меня с телеги и велел убираться прочь. Я опустилась на колени, шея моя напряглась, и из горла полезли водоросли, сомы, сардины, устрицы, моллюски, ракушки, рачки с мягким панцирем, скользкие каракатицы и черт знает что еще. Бог сжалился надо мной, и счастье еще, что из меня не изверглась целая гондола. Поистине, можно сказать, я всю душу из себя выблевала, как говорится. То был день, когда Гедалья утонул в той своей жизни и всплыл в этой – нынешней моей жизни.
Когда занялся рассвет, от всего, что изверглось из меня, не осталось и воспоминания, лишь липкая влажность земли, на которой я лежала. Надо мной нависла широкая крона аргании, невысокого крепкого дерева, из плодов которого добывают пахучее масло. Солнечные лучи слепили мне глаза, пробиваясь сквозь зеленую листву. Блеяние коз донеслось сверху, и тогда я увидела их – одну козу, другую, третью. Они стояли на высоких ветвях, словно души птиц вселились в них.
На миг у меня блеснула надежда, что я в раю. Вера эта укрепилась во мне, когда я увидела над собой человека в белоснежной
Как говорит Шахерезада, мою историю следовало бы написать чернилами на линии окаёма, дабы всякий, кто стремится к учению, мог читать ее и учиться.
Души дорогие, позвольте мне нарушить единство времени и места в трагической пьесе одной лишь картиной – картиной знакомства Джимуль и Гавриэля. Представьте себе, что я старый театрал, сижу прямо за вами, кашляю и шуршу фантиком, разворачивая конфетку.
В 1854 году Джимуль, двадцати шести лет от роду, торговала своим телом в борделе Касабланки, которым заправлял “ангел в белом”. Она верила, что Тот, кто на небесах, избрал ее для того, чтобы она денно и нощно приносила себя в жертву под телами незнакомцев, искупая свой грех. Одним печальным осенним вечером ее посетил новый клиент, коммерсант из Британии. Но вошел он не один, а в сопровождении молодого толмача по имени Гавриэль Сиксо.
Джимуль. Я не принимаю двоих сразу.
Гавриэль. Нет, нет, я вообще здесь не за… Клиент он, а я лишь перевожу ему, так что я тут в сторонке.
Джимуль. Ты что?
Гавриэль. Я буду переводить все, что он скажет. Ты говоришь по-английски?
Джимуль. Нет.
Гавриэль. Так нужен толмач. Этот господин не говорит ни на одном языке, кроме английского.
Джимуль. В нашем деле говорить не о чем. Вставил, вынул и ушел.
Гавриэль. Господин желает и разговоров. И готов заплатить сверх обычного тарифа.
Джимуль. Так чего он таращится? Хочет говорить – пусть говорит. Алло, мистер, говорите.
Гавриэль.
Клиент.
Гавриэль. Он хочет, чтобы ты открыла рот.
Джимуль. Он же про леди что-то сказал, а?
Гавриэль. Он сказал: “Спроси у леди, не будет ли она столь любезна и не откроет ли свой рот?”
Джимуль. Так переводи нормально. Это же совсем другой коленкор! А-а-а… Спроси его, так годится? А-а-а… Вам нравится, мистер?
Клиент.
Джимуль. А-а-а-а…
Гавриэль. Довольно, довольно, хватит.
Джимуль. Ха! Такого у меня еще не было… Цирк, да и только.
Клиент.
Гавриэль.
Клиент.
Гавриэль.
Джимуль. Что он говорит?
Гавриэль. Он хочет, чтобы ты… полаяла.
Джимуль. Что?
Гавриэль. Чтобы ты полаяла, как собака.
Джимуль. Как собака?!
Гавриэль. Это он попросил, я только перевел…
Джимуль. Скажи ему, что я могу извиваться, как змея, и царапаться, как кошка…
Клиент.
Гавриэль. Он только хочет, чтобы…
Джимуль. Еще я могу харкнуть ему в лицо, как верблюд…
Клиент.
Гавриэль.
Клиент.
Гавриэль. Да лай же – гав!
Клиент.
Гавриэль. Гав! Гав!
Джимуль. Нет, такого я еще не видела… Что вы тут разгавкались, как два шелудивых пса?! Я сейчас сознания лишусь от смеха. Я тоже могу: гав, гав! Р-р-р-р-ав! Что, испугались? Скажи ему, что я и укусить могу, если он меня разозлит.
Счастливый как дитя, английский коммерсант продолжал изъявлять желание за желанием с помощью смущенного толмача. Высуни язык, засунь палец в нос. Попрыгай на кровати. В платье. Без платья. Ляг на кровать. Закрой глаза. Руки под затылок. Раздвинь ноги. Не двигайся. Толмач так и передернулся от отвращения. Не об этом он мечтал ребенком, будучи из семьи переводчиков, жившей в Гибралтаре. Он присел на краешек стула в углу и прикрыл глаза рукой, однако клиент не умолкал, даже занявшись делом.
Джимуль. Господин толмач, переводи громче, я ничего не слышу. Он дышит, как старуха, что запыхалась на лестнице.
Гавриэль. Он просит помедленнее.
Джимуль. Это он дергается на мне, а не я на нем.
Гавриэль. Он просит, чтобы ты не двигала…
Джимуль. Кто тут чем двигает? Я ничем не двигаю, пусть не морочит голову.