Рои Хен – Души (страница 23)
После наваждения в печатне в жизни Гедальи воцарилась мгла непрогляднее темени, царившей в лесу в последнюю ночь его детства. Призраки обрывочных воспоминаний преследовали его.
– Ай! – вскрикнула от боли Фьорита, наступив на большую шишку. – Тут не лес, господин! Я ее выкину, с вашего позволения.
– И думать не смей!
Весь последний месяц Гедалья собирал шишки с растопыренными чешуйками, наподобие открытой ладони, или сомкнутые, как сжатый кулак.
– Оставь меня в покое, – велел он. – Я молюсь.
– Так разве молятся? Без кворума, в ночной рубашке, на коленях, словно турок? А отец там один в лавке, без всякой помощи… – бормотала Фьорита, выходя из комнаты.
Ах, если бы он осмелился поделиться с Гейле всем тем, что камнем лежало у него на сердце! Они принадлежали к разным синагогам: он – к Скуола Спаньола, она – к Скуола Итальяна, так что не было никакой надежды, что они могут увидеться во время молитвы, даже на расстоянии, отделявшем мужчин от
Он поджидал ее на Кампо-дель-Гетто-Нуово, но она никогда не приходила одна. По утрам она шагала в печатню подле отца, после полудня шла на рынок или к старьевщику рука об руку с матерью, вечерами же он видел ее в окне – неизменно в компании сестер. И в микву не ходила ни разу за все время, что он… ну да, следил за ней, но не так, как Йехуда Мендес как-то раз подглядывал с крыши миквы за сестрой Элиши Фонеги! Гедалья искал ту, которой не хватало душе его[61].
Гейле – Гитл? Или не Гитл? Гитл? Не Гитл? – обрывал Гедалья лепестки только распустившегося воображаемого цветка. Сомнения обуревали его: Гейле наверняка не заметила тайны букв-перевертышей, спрятанных для нее на каретке печатного пресса, а может, заметила, но не поняла, или заметила и поняла, но имя Гитл ничего ей не сказало, потому что она – не Гитл! Освоиться с вероятностью такого поворота ему было нелегко.
И все-таки довольно ли жевания кончика косы, чтобы доказать, что переселение душ существует? Достаточно ли шрама на запястье, чтобы утверждать, что чужачка из Вероны – его сестра из Хорбицы? Конечно же, нет!
– Господин… – голова Фьориты показалась за дверью его комнаты, за ней последовало и все ее туловище, – там женщина у дверей…
– Сказал же тебе стучать в дверь, прежде чем войти, и не называть меня… Постой, что?
– Там женщина спрашивает…
– Какая женщина? Что она спрашивает?
– У нас не принято, чтобы молодая женщина вот так приходила к парню одна. Но что я знаю, у богатых свои привычки, так что господин сейчас встанет с пола…
– Помолчи секунду, помилуй Господи! Куда ты идешь?! Я не хотел кричать на тебя. Кто она?
– Глаза мои уже не так остры, знаете ли… Но она такая… большая, как мой господин. Такая… – Она развела руки в стороны. – Я было решила поначалу, что это сестра господина. Но я же знаю, что у господина нет сестры, так как его мать, мир праху ее…
– А-а, это моя кузина из Вероны…
– Кузина? – Ноздри Фьориты недоверчиво раздулись.
– Скажи ей, что я тотчас к ней выйду. А ты… собственно… ты уже можешь идти.
– Что?
– Сегодня мне твои услуги не понадобятся. Спасибо.
– Что это значит?
– Это значит, что ты можешь идти. Оставь меня одного.
– С ней?
– Да, с моей кузиной! Прощай!
– Но, господин, еще надо пыль протереть, белье постирать…
– Как твой господин, – сменил Гедалья тон, – я велю тебе сию секунду уйти прочь из дома. Или ты станешь мне перечить?
Фьорита замолчала. Подслеповатые глаза ее моргали, губы дрожали от обиды, и в то же время она была горда тем, что наконец-то сумела выдрессировать хозяина и вынудить его навязать ей свою волю. Только услышав, как дверь дома закрылась за Фьоритой, Гедалья вышел к нежданной гостье.
– Здравствуй, кузен, – сказала Гейле, когда они остались одни.
Впервые в жизни Гедалья оказался наедине со сверстницей. Он пролепетал что-то, пытаясь объяснить свою ложь Фьорите, но слова застряли у него в горле.
– Это тебе, – Гейле протянула ему сверток, – папа хотел вручить его лично, да слег.
– Надеюсь, ничего серьезного?
– Нет-нет, летняя простуда.
Это была маленькая записная книжка, какими ростовщики обычно пользуются для записи долгов. На кожаной обложке была вытеснена фамилия Альгранати. Гейле добавила, что это скромный их дар ему в знак признательности за кольцо, которое он возвратил “с честностью, достойной восхищения”.
– Тысяча благодарностей. Передай отцу мои пожелания скорейшего выздоровления.
На сторонний взгляд он не вышел за рамки обычной вежливости, однако в душе его бушевала настоящая буря, с громами и молниями.
– Тоже болеешь? – спросила Гейле, изучая его взглядом.
– Я? Нет. Почему?
– Тебя уже больше недели не было в лавке.
Так получается, что не один Гедалья занимался слежкой.
– Я заглядывала, но не хотела отдавать подарок твоему отцу, – продолжала она, – по понятным соображениям.
– Правильно сделала. – Он прижал записную книжку к сердцу, словно это была книга стихов.
– Можно что-нибудь выпить? Жарко сегодня. – Гейле стала обмахивать себя рукой, будто держала веер.
Души дорогие, если бы мне предложили указать на точку отсчета, с которой началось знаменитое движение Гаскалы – Еврейского просвещения семнадцатого века, я бы сказал, что это был тот момент, когда Гейле догадалась явиться в квартиру Гедальи, а затем изыскала способ остаться. Дерзновение, поистине вызывающее уважение.
Двое уселись на обитые тканью деревянные стулья, расположившись один против другого. Прикончив двумя большими глотками всю воду из поданной Гедальей чашки, Гейле принялась расправлять складки на своем платье. В этот день она покрыла голову модным чепцом с бахромой, которая точно кудряшками обрамляла ее круглое, как луна, лицо. Гедалья поискал глазами следы укуса, скрывавшиеся под длинным рукавом ее нежно-розового жакета. Тщетно.
Каким должно быть естественное положение верхних конечностей? Кажется, он позабыл. Как лучше – сцепить руки на животе или с авторитетным видом облокотиться о колени? И голова как-то тяжело кренится вбок. Глаза блуждали по комнате. Все казалось расплывчатым, все, кроме нее. Бог вел ее из Вероны в Венецию, а теперь привел к нему домой. Куда уж ближе?
– Надеюсь, что… та страница была напечатана без… то есть, как же… – бессвязно проговорил Гедалья.
– Что, извини?
– Страница, которую ты набирала, когда я был у вас в печатне. Что там было, Шулхан Арух, да?
– Да, верно, – испугалась она. – Почему ты спрашиваешь? Заметил какую-нибудь опечатку?
– Нет. Но, может, ты заметила?
– Нет, – ответила она растерянно.
– Ну так все в порядке, – заключил он.
И решил, что она вовсе не заметила его тайного послания, а страница, наверное, так и была напечатана с красующейся посреди нее надписью: “Гитл я Гец”. Если Господь проклял кого свободным временем, то может проверить: Шулхан Арух, Эвен ха-Эзер, “Заповеди отношений между мужем и женой”, издано в Венеции в месяце ав 5479 года.
– Мама говорит, что ты следишь за мной, – вдруг заявила она.
– Я? – поперхнулся Гедалья. – Слежу? – Брови его грозили оторваться ото лба. – За тобой? – Он ухмыльнулся и тут же закашлялся.
– Маме вечно кажется, что все вокруг что-то замышляют, – улыбнулась она, блеснув розовыми деснами и здоровыми белыми зубками. – Она просила меня, если ты слишком уж близко подберешься, объявить тебе, что… что это непристойно.
– Так ты подобралась ко мне так близко, – поддразнил ее Гедалья, – только чтобы сказать мне держаться от тебя подальше?
С минуту Гейле раздраженно покусывала ноготь большого пальца, затем снова отправила свои руки в изгнание на подол платья. Было видно, что ее уверенность в себе дала трещину. Она принялась постукивать ногой по полу, но тут же прекратила. Серьезно посмотрела на него. Он смущенно закусил губу. Она моргнула.
– Кто-то готовит поленту. – Гейле потянула носом в сторону открытого окна.
– Черт! – воскликнул Гедалья и вскочил.
– Что случилось? – Гейле вслед за ним вышла на общую кухню на этаже. Глупая Фьорита так спешила уйти, что забыла на огне поленту.
– Дай-ка мне, – сказала Гейле и сунулась к
– Он раскаленный, – отметил Гедалья, хотя это и так было очевидно; Гейле же, обмотав руку тканью верхнего платья, сноровисто передвинула чугунок на стол. – Подгорело? – спросил Гедалья.