Рохинтон Мистри – Дела семейные (страница 91)

– Папа, а ты скоро найдешь работу?

– Бог велик, если будет на то Его воля, значит, найду.

Дети оторопели. Они еще не привыкли к новой фразеологии отца. И что сказать, не знали. Тишина нарушалась только кряхтением и вздохами Наримана.

– Вот что, – сказал Йезад, – завтра же праздник. Почему бы вам обоим утром не пойти со мной в храм огня? Можете помолиться Богу. Попросить его, чтоб помог нам.

Они смущенно кивнули. Такие вещи тетя Куми говорила, но от отца они никогда не слышали ничего подобного.

– Кажется, дедушка закончил свои дела, – сказал Мурад.

– Д-д-да…

Они немного приподняли Наримана, Джехангир вытащил судно, быстро накрыл его крышкой, достал из-под дивана корзинку с лоскутками, выкроенными из старого белья, и объяснил:

– Дедушке попку вытереть. Мама говорит, туалетная бумага дорого стоит…

Йезад побелел, но взял корзинку. В эту минуту открылась входная дверь и в дом вошла Роксана.

– Ох, папа, нет! – вскрикнула она, уже в коридоре чуя запах. – Неужели ты перепачкал постель?

Она влетела в большую комнату, увидела их у дивана, а Йезада с тряпочками в руках и все поняла.

– Спасибо, спасибо, – шепнула она, отбирая у Йезада корзинку, – я сама все сделаю.

– Ты Мураду и Джехангиру спасибо скажи, без них я бы ничего не смог.

Роксана улыбнулась, стараясь не расплакаться.

– Не знаю, как ты управляешься в одиночку, – сказал Йезад.

– Это не трудно. Со временем привыкаешь.

«Не со временем, – думал он, – а с любовью и преданностью. Есть, наверное, истина в пословице о любви, которая способна сдвинуть горы. Вот она и помогает Роксане поднимать отца».

– Разверни пакет, Иездаа, посмотри, что Джал прислал тебе.

Он развернул газетный кулек: в нем была маленькая серебряная курильница изысканной формы – точная копия огромного афаргана из храма Вадияджи. Округлая пластинка, на которой жгли благовония, потемнела от раскаленных углей.

Он поднял маленький афарган на ладони и вопросительно взглянул на Роксану.

– Мамина, – ответила она. – Не узнаешь? Куми носила ее из комнаты в комнату во время вечерней молитвы, окуривая дом.

– Да, помню.

– Джал подумал, что она тебе понравится. Даже пакетик ладана прислал.

Йезад распечатал целлофановый пакетик и понюхал ладан. Ему нравилось держать в руке этот афарган, нравилась его форма, его серебряное мерцание.

Наутро после завтрака Йезад напомнил мальчикам про храм огня. Мурад отказался, заявив, что сегодня не Новруз и не Кхордад сал.

– Чудно как-то – просто так пойти в храм. Если перед экзаменами сходить – еще понятно.

– Не нужен никакой особый повод. Бог готов тебя выслушивать триста шестьдесят пять дней в году.

– И триста шестьдесят шесть, если это високосный год, – уточнил Джехангир.

Отец давно никуда их не водил, и Джехангиру очень хотелось поскорей выйти из дому. Мурад с неохотой переоделся для выхода.

На улицах было пустовато: День республики. Магазины, лавки, офисы – все закрыто. Изредка проносились машины, полные людей, размахивающих бумажными флажками. Мальчики заговорили о том, что хорошо бы выйти вечером, когда стемнеет, посмотреть иллюминацию.

Джехангир взялся за отцовскую руку и попытался шагать в ногу с ним. Через каждые несколько шагов ему приходилось делать маленькую пробежку, чтобы не отставать. Мурад сначала шел впереди, независимо, потом чуть замедлил шаг, а когда поравнялся с отцом и братом, отец и его взял за руку и стал насвистывать.

Джехангир задрал голову, стараясь распознать мелодию, но отец насвистывал веселенькие обрывки – совсем как птица. Наконец остановился на песенке из репертуара Лорела и Харди, Мурад сразу зашагал выпятив живот, изображая веселого толстяка Харди.

Остановились у сандаловой лавки, и хозяин, который уже знал Йезада, поздоровался с ним и спросил:

– Сегодня три?

Йезад покачал головой и, скрывая смущение, шутливым тоном возразил:

– Нет, одна семья, один сукхад.

Лавочник улыбнулся:

– С сыновьями?

Йезад кивнул.

Надев молитвенные шапочки, отправились к веранде совершать омовение. Йезад поднял крышку хапдо и опустил в него серебряный карасио. Стукнувшись о стенку, карасио загудел, как колокол. Рука Йезада ушла вглубь почти до подмышки, прежде чем кувшин коснулся воды.

– Почти пустой, – шепнул он.

– Какой большой хандо! – поразился Мурад. – Джехангир мог бы плавать в нем.

– Не такой уж я маленький!

Йезад полил из кувшина на руки детям, потом вымыл руки сам. Вытирали руки его носовым платком.

– Так, когда начнете кусти, никакой болтовни, никаких шуток, о’кей?

– Почему? – спросил Мурад.

– Потому, что в молитве вы разговариваете с Богом. Прерывать разговор – грубо.

Мурад сделал гримасу за спиной отца, чтобы показать Джехангиру, что не верит он во все эти штучки, просто делает папе приятное. Они вытащили рубашки из штанов, подтянули подолы к подбородкам и стали развязывать кусти.

Йезад следил, чтобы ритуал выполнялся полностью. Дети тоже искоса посматривали на отца, восхищаясь его умением обращаться с кусти длиной в девять футов. Так красиво это у него получалось, так элегантно двигались его пальцы, завязывая узлы, даже те, что за спиной.

Оставив обувь под скамейкой, они прошли внутрь храма, в безмятежную тишину, где огонь мерцал в раскаленных углях. Йезад преклонил колена перед святилищем, мальчики последовали его примеру. Он достал из нагрудного кармана сандал, чуть поколебавшись, положил руку Мурада на приношение и то же сделал с Джехангиром. Три руки опустили приношение на серебряный поднос.

Не поднимаясь с колен, Йезад взял щепоть пепла, растер на лбах сыновей, потом и на своем. Взял сыновей за плечи и пригнул вниз, пока они не коснулись лбами мраморного порога. Кланяясь огню, он шептал про себя: «О Дада Ормузд, благослови моих сыновей, пусть растут они здоровыми и честными, да будет воля твоя хранить всю нашу семью, и помоги мне исполнить волю твою…»

Он поднялся с колен, мальчики тоже. Пятясь в выходу, дети устроили гонку – кто быстрее пятится – и чуть не наткнулись на священника.

Это был все тот же старый дастурджи, рослый, худой, седобородый, который заговорил с Йезадом в его первый приход. Дастурджи придержал детей за руки и спросил:

– Хорошо молились, а? Не болтали?

Оба застенчиво кивнули.

Дастурджи засмеялся и обратился к Йезаду:

– Я всегда радуюсь юным лицам в храме.

И прошествовал дальше – служить огню.

Они вернулись на веранду и стали обуваться. Мурад заметил, что, если бы дастурджи был толстый и одет в красное, он вполне мог бы сойти за Санта-Клауса.

– А если бы Санта-Клаус сбросил вес и оделся в белое, он был бы похож на дастурджи, – сказал Йезад.

– Знаешь, папа, из-за чего я волновался?

– Из-за чего, Джехангла?

– Боялся, как бы не украли нашу обувь, пока мы в храме.

Йезад сказал, что в храме такое вряд ли может случиться, и спросил, понравилось ли им здесь.