Роджер – Своя (страница 11)

– Я тоже, – прошептал он, хотя знал, что она не услышит.

Грохот разрыва оглушил, заставив на мгновение ослепнуть. Осколки с воем впивались в стены, вырывая куски бетона, оставляя на штукатурке свежие, зияющие раны. П. прижался к полу, чувствуя, как острая стружка сыплется за воротник, обжигая кожу. В ушах звенело, но сквозь шум пробивалось её дыхание в наушниках – ровное, спокойное, словно она сидела рядом, а не наблюдала за ним через камеру, за тысячи километров от этого ада.

Он поднялся на одно колено.

Автомат в его руках ожил, затвор щёлкнул, и очередь прошила дверной проём. Внизу раздался крик – не боевой клич, а животный вопль боли. Хорошо.

– Ты видишь их? – её голос был тихим, но каждое слово чётким, будто она шептала прямо в ухо.

– Трое, – хрипло ответил он, перезаряжая оружие.

Где-то снизу послышался скрежет – кто-то перезаряжал автомат.

– Слева, за колонной, – подсказала она.

П. кивнул, будто она могла видеть этот жест. Его пальцы сами нашли гранату на разгрузке. Чеку вырвал зубами, почувствовав во рту привкус металла.

Раз.

Два.

Бросок.

Взрыв.

– Один остался, – прошептала она.

Он уже знал.

Последний боец выскочил из-за укрытия, стреляя на ходу. Пули пробили воздух рядом с виском, одна зацепила плечо, оставив после себя жгучую полосу. П. не дрогнул. Его выстрел был точным – пуля вошла точно между глаз.

Тишина.

Только его тяжёлое дыхание и её тихий вздох в наушниках.

– Power bank? – спросила она.

– Тридцать семь, – ответил он, сжимая в руке последний рожок.

– До вечера далеко.

– Но теперь я не один, – он улыбнулся, вытирая пот со лба.

Ночь выдалась беспросветной. Не звёзд, не луны – только плотная, удушающая тьма, в которой даже собственные руки казались чужими. П. дремал урывками, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, каждую секунду ожидая подвоха.

Именно тогда он услышал её.

Тонкий, скребущий по нервам писк. Шуршание когтей по битому кирпичу. В темноте, в двух шагах от него, зажглись два крошечных огонька – крысиные глаза, блестящие, как капли смолы.

Она не боялась.

Медленно, с отвратительной уверенностью, грызун вылез из-под обломков. Мордочка с дрожащими усами, голый хвост, шерсть, слипшаяся от грязи. Она остановилась, уставившись на него, будто понимала – этот человек уже не опасен.

П. не шевелился.

Он мог убить её. Одним резким движением. Ножом, прикладом, просто сжать пальцами. Но…

Power bank.

Он посмотрел на индикатор.

0%

Мрак сгущался, заполняя каждый сантиметр пространства, будто жидкий деготь. Последний огонек на power bank дрогнул, словно делая последний вдох, и погас. Экран рации потемнел, превратившись в мертвый прямоугольник стекла и пластика.

Тишина наступила внезапно, обрушившись всей своей тяжестью. Ни потрескивания эфира, ни редких шипящих помех, ни ее голоса, который еще минуту назад был здесь, с ним. Теперь только тьма и молчание.

П. сидел, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и чувствовал, как дрожь пробегает по телу. Не от холода – ночь была теплой, душной. От осознания полной отрезанности.

В углу что-то зашуршало.

Сначала еле слышно, потом отчетливее. Когти скребли по бетону, издавая тонкий, противный звук. В темноте зажглись два крошечных огонька – крысиные глаза, блестящие, как мокрый уголь.

Она приближалась медленно, с остановками, будто проверяла, действительно ли этот человек больше не представляет угрозы. Ее холодный влажный нос коснулся его ботинка, потом передние лапы осторожно вскарабкались на голенище.

– "Жив…" – прошептал П., и его голос прозвучал чужим, разбитым.

Крыса замерла, затем резко дернулась и исчезла в темноте, оставив после себя лишь легкий шелест убегающих лапок.

Он остался один. Совершенно, бесповоротно один. Вокруг – лишь развалины, присыпанные серой пеплой, да редкие всполохи огня на горизонте. Ветер гулял среди обугленных балок, шелестел клочьями обрывков газет с устаревшими сводками, носил с собой запах гари и одиночества.

Но где-то там, за линией фронта, за бесконечными километрами израненной земли, за полями, усеянными осколками и тишиной, – она знала. Она помнила. Даже когда все вокруг твердили, что его нет, что он никогда не вернется, она чувствовала его в каждом своем вздохе. Ее ладони, казалось, все еще хранили тепло его прикосновений, а в глубине глаз, словно в тихом зеркале, жило отражение его лица – таким, каким она видела его в последний раз.

И пока эта память была жива, пока где-то в этом жестоком мире оставалась хоть одна душа, которая верила в него, которая ждала, – он не мог позволить себе сдаться. Не имел права. Потому что это – последняя нить, связывающая его с жизнью. И если он оборвет ее, то исчезнет навсегда.

Пальцы сжали гранату – последнюю, про запас. Металл был холодным, ребристым, знакомым. Он закрыл глаза и увидел ее – такую четкую, такую живую, что казалось, стоит протянуть руку, и пальцы коснутся ее кожи.

Рассвет был еще далеко. Но он дождется. Обязательно дождется. Потому что за этим рассветом – она.

Голод сводил желудок в тугой, болезненный узел, сжимая его стальными тисками, от которых перехватывало дыхание. Каждый вдох отдавался глухим спазмом где-то глубоко внутри, будто в пустоте скреблись наждаком. Последний глоток воды он сделал еще вчера – жалкие, теплые капли, проглоченные с жадностью и тут же растаявшие, не принеся облегчения. Теперь язык, тяжелый и шершавый, словно обугленная тряпка, прилипал к небу, будто приваренный раскаленным железом.

Сухость во рту была такой, что даже сглотнуть слюну – а ее почти не оставалось – становилось пыткой. Губы потрескались, покрылись жесткой коркой, и каждый миг без влаги превращался в медленное, неумолимое умирание по капле. Он закрывал глаза, пытаясь представить холодную воду – звонкую, прозрачную, стекающую по горлу… но мозг, изможденный, отказывался рисовать даже этот простой образ. Оставалось только ждать. И терпеть.

Поле лежало перед ним – тихое, безобидное, как спящий зверь. Трава, пожелтевшая по краям, колыхалась под слабым ветерком, прикрывая бугорки рыхлой земли. "Машки" – так называл он мины лепесток. Он помнил их всех – каждую, что забрала чьи-то ноги, чью-то жизнь.

П. прижался животом к холодной грязи канавы. Запах тления заполнял ноздри – сладковатый, тягучий, с нотками гниющей листвы и чего-то ещё, чего он не хотел узнавать ближе.

Первый шаг.

Нет, не шаг – движение. Пальцы, почерневшие от грязи и усталости, медленно поползли вперёд. Нож скользнул под первый бугорок, аккуратно, как скальпель хирурга.

Земля была тёплой, почти живой. Она легко поддавалась лезвию, обнажая блестящий пластиковый бок "Машки".

Тик-тик-тик.

Это не часы. Это его сердце, отчаянно стучащее в грудной клетке, будто пытающееся вырваться наружу.

П. замер.

Дыхание – медленное, через нос. Пот стекал по вискам, смешиваясь с грязью.

"Машка" лежала перед ним во всей своей смертоносной красе. Датчики давления, похожие на лепестки цветка, чуть шевелились на ветру. Красиво.

Он осторожно провёл пальцем по корпусу, находя предохранитель.

– Спокойно, красавица… – прошептал он, и его голос звучал хрипло, как скрип ржавой двери.

П. медленно, миллиметр за миллиметром, начал поднимать её из земли. Каждая мышца дрожала от напряжения.

Щелк.

Он замер.

Тонкий металлический звук донесся из-под земли. Пальцы автоматически нашли предохранительную чеку – маленькую, холодную.

– "Тише, Машка, тише…" – прошептал он, вытаскивая мину из ее глиняной колыбели.

Пот со лба стекал по носу, капал на землю. Он переложил мину в сторону, чувствуя, как дрожь пробегает по рукам.