Роджер Желязны – Врата. Коллекция рассказов. Том 1 (страница 14)
– Уходи, – прогремел он. – Возвращайся к
Мое имя в его устах звучало так странно, словно принадлежало кому-то другому.
«Сколько ему лет? – подумал я. – Триста? Четыреста? Был ли он стражем Храма всю свою жизнь? Зачем? От кого его здесь оберегать?»
Мне не нравилось, как он двигается. Я встречал мужчин, которые двигались точно так же.
– Уходи, – повторил он.
Если они довели свои боевые искусства до того же совершенства, что и танцы, или, что еще хуже, их боевые искусства были частью танца, мне грозили большие неприятности.
– Иди, – сказал я Браксе. – Передай розу М’Квайи. Скажи, что это от меня. Скажи, что я скоро приду.
– Я сделаю так, как ты просишь. Вспоминай обо мне на Земле, Гэллинджер. Прощай.
Я не ответил ей, и она прошла мимо Онтро в следующую комнату, унося свою розу.
– Теперь ты уйдешь? – спросил он. – Если хочешь, я скажу ей, что мы сразились и ты едва не одолел меня, но я тебя оглушил и отнес на ваш корабль.
– Нет, – сказал я, – я пройду либо мимо тебя, либо по тебе – но я туда пройду.
Он присел, развел руки.
– Поднять руку на святого – грех, – пророкотал он, – но я остановлю тебя, Гэллинджер.
Моя память была как затуманенное стекло, которого неожиданно коснулся свежий воздух. Все прояснилось. Я заглянул на шесть лет назад.
Я изучал восточные языки в Токийском университете. Был наступавший два раза в неделю вечер моего отдыха. Я стоял в тридцатифутовом круге внутри Кодокана, коричневый пояс стягивал дзюдоги над моими высокими бедрами. Я был иккю – на одну ступень ниже самой низкой степени мастерства. Справа на груди у меня был коричневый ромб, на котором по-японски было написано «джиу-джитсу», но на самом деле это означало «атэми-вадза», потому что я усвоил одну ударную технику, счел ее невероятно подходящей для моего роста и побеждал с ее помощью в поединках.
Но я никогда не использовал ее в бою, и прошло пять лет с тех пор, как я в последний раз тренировался.
Я знал, что потерял форму, но, как мог, постарался, чтобы дух мой был цуки но кокоро, подобен луне, и отражал Онтро целиком.
Откуда-то из прошлого донесся голос, сказавший: «Хаджиме, начинайте».
Я принял нэко аши дачи, стойку кошки, и его глаза странно запылали. Он поспешил изменить позицию, и я воспользовался этим!
Мой единственный трюк!
Моя длинная левая нога взметнулась вверх, как лопнувшая пружина. В семи футах над землей она встретилась с челюстью пытавшегося отскочить Онтро.
Его голова откинулась назад, и он упал. С его губ сорвался тихий стон.
«Вот и все, – подумал я. – Извини, старина».
Но когда я переступал через него, он каким-то образом, едва придя в себя, сумел сбить меня с ног, и я повалился на него. Я поверить не мог, что у него хватило сил не вырубиться после такого удара, не говоря уже о том, чтобы шевелиться. Мне не хотелось вредить ему еще больше.
Но он нашарил мое горло и надавил на него предплечьем прежде, чем я сообразил, что у его действий есть цель.
«Нет! Это не может закончиться вот так!»
Мою трахею, мои сонные артерии пережала стальная балка. Потом я понял, что сознание к нему еще не вернулось, что это рефлекс, выработанный бессчетными годами тренировок. Я уже видел такое однажды, во время сиай. Человек погиб, потому что, потеряв сознание, когда его душили, все равно продолжал сопротивляться, а его противник подумал, что неверно применил захват. И надавил сильнее.
Но такое случалось редко, очень редко!
Я врезал локтем ему под ребра и ударил затылком в лицо. Хватка ослабла, но недостаточно. Я не хотел этого делать, но все же поднял руку и сломал ему мизинец.
Его рука обмякла, и я высвободился.
Он лежал, задыхаясь, с исказившимся лицом. Я сострадал падшему великану, который защищал свой народ, свою религию, следуя приказу. Я проклял себя, как ни разу не проклинал прежде, за то, что прошел по нему, а не мимо него.
Я подковылял к маленькой кучке своих вещей. Уселся на футляр проектора и закурил.
Я не мог войти в Храм, пока не переведу дыхания; пока не пойму, что сказать.
Как отговорить целый вид от самоубийства?
И вдруг…
…Возможно ли это? Сработает ли это? Если я прочту им книгу Екклесиаста… если я прочту им литературное произведение, более великое, чем труд любого Локара… и столь же мрачное… и столь же пессимистичное… и покажу им, что мой вид продолжил существовать, вопреки словам одного человека, вынесшего приговор всей жизни в высочайших поэтических выражениях… покажу им, что суета, которую он высмеивал, вознесла нас к Небесам… поверят ли они?.. переменят ли свое мнение?
Я раздавил сигарету о великолепный пол и отыскал свой блокнот. Когда я встал, во мне поднялась странная ярость.
И я ступил в Храм, дабы проповедовать в нем Черное Благовествование от Гэллинджера, из Книги Жизни.
Меня окружала тишина.
М’Квайи читала из Книги Локара, поставив розу по правую руку от себя, и все глаза смотрели на нее.
Пока не вошел я.
Сотни марсиан сидели на полу, босые. Я отметил, что редкие мужчины были такими же невысокими, как и женщины.
Я не разулся.
«Рисковать – так рисковать, – решил я. – Ты либо выиграешь, либо проиграешь – все».
За спиной М’Квайи сидела полукругом дюжина старух. Матери.
«Бесплодная земля, сухие утробы, тронутые пламенем».
Я подошел к столу.
– Умирая сами, вы хотите обречь на смерть свой народ, – сказал я им, – чтобы он не познал той жизни, которую знали вы, – ее радостей, ее горестей, ее полноты… Но это неправда, что все вы должны умереть. – Теперь я обращался ко всем. – Те, кто так говорит, лгут. Бракса знает, ведь она понесла ребенка…
Они сидели, точно ряды Будд. М’Квайи влилась в полукруг.
– …моего ребенка! – продолжил я, гадая, что подумал бы об этой проповеди мой отец. – И все те женщины, что еще достаточно молоды, могут понести детей. Стерильны лишь ваши мужчины… А если вы позволите докторам из следующей экспедиции обследовать вас, быть может, окажется, что можно помочь и мужчинам. Но если это не так, вы сможете зачать от мужчин Земли.
А мы – не пустой народ, не пустое место, – продолжил я. – Тысячи лет назад Локар нашего мира написал книгу, говорившую, что это так. Он говорил то же, что и Локар, но мы не сдались, вопреки эпидемиям, войнам и голоду. Мы не умерли. Мы победили болезни, одну за другой, мы накормили голодных, мы отвоевались и уже довольно давно обходимся без войн. Быть может, мы наконец-то с ними покончили. Я не знаю.
Но мы пересекли миллионы миль пустоты. Мы посетили другой мир. А ведь наш Локар говорил: «К чему пытаться? Чего это стоит? Все равно все суета».
А секрет в том, – я понизил голос, как будто читал стихи, – что он был прав. Это суета, это гордыня! Это тщеславие рационализма – всегда атаковать пророка, мистика, бога. Это наша ересь сделала нас великими и будет поддерживать нас, это ей втайне завидуют боги… Все по-настоящему священные имена Бога суть ересь!
С меня катился пот. Я сделал паузу; у меня кружилась голова.
– Вот книга Екклесиаста, – провозгласил я и начал: – «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета! Что пользы человеку…»
Я увидел вдали Браксу, онемевшую, зачарованную.
Мне стало интересно, о чем она думает.
И, точно черную нить вокруг катушки, я смотал вокруг себя часы ночи.
О, как было поздно! Я говорил, пока не настал день, и продолжил говорить после. Я закончил Екклесиаста и продолжил Гэллинджером.
А когда я умолк, мне ответила прежняя тишина.
Ряды Будд не двигались всю ночь. И после долгого молчания М’Квайи подняла правую руку. Одна за другой все Матери сделали то же самое.
И я знал, что это значит.
Это значило: нет, не нужно, прекрати, остановись.
Это значило, что я потерпел неудачу.
Я медленно вышел из комнаты и упал рядом со своим багажом.