Роджер Желязны – Миг бытия так краток (страница 18)

— Не этим ли вы занимались, когда напали в одиночку на всю группу?

Я хотел было его придушить и потянулся к его горлу, но подумал, что лучше не стоит, и опустил руку. И был вознагражден страхом, промелькнувшим в его расширившихся зрачках, и подергиванием уголков рта. Он отступил на шаг.

— Я забуду о ваших словах. Я здесь только для того, чтобы отвезти вас туда, куда вы хотите отправиться, и позаботиться о том, чтобы при этом вы вернулись с целой шкурой. Этим утром вы причинили мне небольшое затруднение, подставившись в качестве приманки для боадила. Поэтому предупреждаю — в ад не ходят прикурить сигаретку. Если желаете прогуливаться в одиночестве, ради бога, только сперва проверьте, в безопасной ли вы стране.

Его взгляд дрогнул, и он отвел глаза.

— Если вы этого не проверили, — продолжил Я, — то будьте любезны брать с собой вооруженный эскорт, раз вы так настойчиво отказываетесь носить оружие сами. Вот и все, что я хотел сказать вам. Если вы не желаете сотрудничать, то скажите об этом сейчас, тогда я завязываю с этим делом и подыщу вам другого гида. Все равно Лорел уже предложил мне это сделать.

— Итак, что скажете? — подытожил я.

— Лорел действительно это сказал?

— Да.

— Как необыкновенно… Ну, разумеется, да. Я выполню вашу просьбу. Вижу, что это осмотрительный шаг.

— Отлично. Вы сказали, что хотите сегодня в полдень опять осмотреть Долину Цариц. Рамзес вас отвезет. Я не испытываю желания делать это сам. Уезжаем мы завтра в десять утра. Будьте готовы.

Тут я ушел, ожидая, что он что-нибудь скажет вслед — хотя бы одно лишь слово.

Он не сказал ничего.

К счастью и для поколений выживших, и для поколений еще не рожденных, Шотландию во время Трех Дней загадило не сильно. Я достал из морозильника ведерко со льдом, а из палатки-столовой — бутылку содовой. Включив спираль охлаждения рядом с моей койкой, я открыл пятую бутылку шотландского виски из своих личных запасов и провел остаток дня в размышлениях о тщете всех человеческих стремлений.

Поздно вечером, протрезвев до приемлемого уровня и выклянчив себе поесть, я вооружился и пошел немного подышать свежим воздухом. Приблизившись к восточному краю периметра предупреждения, я услыхал голоса, поэтому уселся в темноте, прислонившись к большому камню, и попытался подслушать.

Я узнал вибрирующее диминуэндо Миштиго и попробовал услышать, что он говорит. Но не смог.

Они находились слишком далеко, а акустика в пустыне не самая лучшая в мире. Я сидел там, напрягая ту часть меня, которая слушает, и все случилось именно так, как иногда бывало и раньше:

Я сидел на одеяле рядом с Эллен, и моя рука обнимала ее за плечи. Моя голубая рука…

Все растаяло, когда я шарахнулся от мысли, что приходится быть веганцем, даже в псевдотелепатическом выдавании мнимого за сущее, и снова очутился у своего камня.

Однако мне было одиноко, а Эллен казалась более мягкой, чем камень, и меня по-прежнему разбирало любопытство. Поэтому я опять оказался там, наблюдая за происходящим…

— …Отсюда ее не видно, — говорил я. — Но Вега — звезда первой величины, расположенная в том созвездии, которое ваш народ называет Лира.

— На что похож Тейлер? — спросила Эллен.

Последовала долгая пауза. Затем:

— Самым значительным обычно бывает как раз то, что люди меньше всего способны описать. Иногда, однако, проблема заключается и в передаче чего-то, для чего в личности собеседника нет никакого соответствующего элемента. Тейлер не похож на эту планету. Там нет пустынь. Весь мир тщательно продуман и облагорожен. Но… Позвольте мне воспользоваться этим цветком в ваших волосах. Вот. Посмотрите на него. Что вы видите?

— Красивый белый цветок. Потому-то я сорвала его и вдела в волосы.

— Но это не красивый белый цветок. Во всяком случае, для меня. Ваши глаза воспринимают свет с длиной волны, лежащей в диапазоне от 4000 до 7200 ангстрем. Глаза веганцев глубже заглядывают в ультрафиолет — примерно до 3000 ангстрем. Мы не воспринимаем то, что вы называете «красным цветом», но в этом «белом» цветке я вижу два цвета, для которых в вашем языке нет никаких слов. Мое тело покрыто невидимыми вам узорами, но они достаточно близки к узорам других моих родственников, так что любой иной веганец, знакомый с Штигогенами, может при первом же взгляде определить мою семью и провинцию. Некоторые из наших картин выглядят аляповато-яркими для глаз землян или даже кажутся вовсе одноцветными — обычно голубыми, потому что тонкости оттенков земляне просто не воспринимают. Многие наши музыкальные произведения кажутся вам содержащими большие паузы, на самом же деле эти паузы заполнены неслышимой для вас мелодией. Наши города чисты и расположены логично. Они захватывают дневной свет и долго сохраняют его ночью. Там царят плавное движение и приятные звуки. Для меня это означает многое, но я не представляю, как это описать человеку.

— Но люди, я имею в виду — земляне, живут на ваших мирах…

— Но они, в действительности, не видят, не слышат и не воспринимают их так же, как мы. Между нами лежит пропасть, которую мы можем оценить и понять, но не можем по-настоящему пересечь. Вот потому-то я и не могу рассказать вам, на что похож Тейлер. Для вас этот мир будет совсем иным, чем для меня.

— Мне хотелось бы увидеть его. Очень сильно. Думаю, мне даже понравилось бы жить там.

— По-моему, вы не будете там счастливы.

— Почему же?

— Потому что иммигранты невеганцы есть иммигранты невеганцы. Здесь вы не являетесь членом низшей касты. Знаю, вы не пользуетесь этим термином, но суть от этого не меняется. На этой планете сотрудники вашего Управления — высшая каста, что ни говори. Следующими идут богатые неуправленцы, потом те, кто зарабатывает себе на жизнь доходами с земли, затем, на самом дне, находятся несчастные обитатели Древних Мест. Здесь вы на самом верху. На Тейлере же вы будете на дне.

— Почему все обязательно должно быть так? — спросила она.

— Потому, что вы видите белый цветок, — я вернул его ей обратно.

Долгое молчание и прохладный ветерок…

— В любом случае, я счастлива, что вы приехали сюда, — сказала она.

— Это и впрямь интересное место.

— Рада, что оно вам нравится.

— Этот человек, которого зовут Конрад, действительно был вашим любовником?

Я оторопел от неожиданности такого вопроса.

— Это не ваше голубое дело, — ответила она. — Но ответ — да.

— Могу понять почему, — сказал он, и я почувствовал себя неуютно и, возможно, в какой-то мере вуайеристом, или — тонкость тонкостей! — тем, кто подглядывает, как подглядывает вуайерист.

— Ну и почему же? — спросила она.

— Потому, что вы желаете странного, мощного, экзотического; потому, что вы никогда не счастливы, находясь там, где вы есть, и являясь тем, кем есть.

— Это неправда… А может и так. Да, он однажды сказал мне нечто вроде этого. Наверное, это все же правда.

В тот миг я почувствовал к ней сильную жалость. А затем, не понимая этого, так как хотел утешить ее, я взял ее за руку. Только двигалась-то рука Миштиго, и двигалась она не по его воле. По моей.

Я вдруг испугался. Но и он тоже — я это почувствовал. Возникло вдруг сильное ощущение опьянения, все словно поплыло, когда я почувствовал, как он ощутил себя оккупированным, словно почуял у себя в мозгу постороннее присутствие.

Тут я решил быстренько убраться и вернуться к своему надежному камню, но не успел: прежде чем она выронила цветок, я услышал ее слова: «Возьмите меня!».

Черт бы побрал это псевдотелепатическое выдавание желаемого за действительное! — подумал я. — В один прекрасный день я перестану верить, что дело ограничивается только этим дурацким «псевдо».

Я увидел-таки два цвета на том цветке — цвета, для которых у меня не было слов…

Я пустился в обратный путь. Пройдя насквозь весь лагерь, я продолжал идти дальше. Достигнув противоположного края периметра предупреждения, я уселся на землю и закурил сигарету. Ночь стояла прохладная, ночь стояла темная.

Две сигареты спустя я услышал позади себя голос, но не обернулся.

— «В Великом Доме и в Доме Огня, в тот Великий День, когда все дни и годы будут исчислены, да будет мне возвращено имя мое», — произнес голос.

— Неплохо, — тихо отозвался я. — Надлежащая цитата.

Я узнаю «Книгу Мертвых», когда слышу, как ее поминают всуе.

— Я поминаю ее не всуе, а просто — как вы выразились? — «надлежаще».

— Неплохо.

— В тот великий день, когда все дни и годы будут исчислены, если вам возвратят ваше имя, то какое же имя это будет?

— Мне не возвратят. Я намерен опоздать. И вообще, что в имени?

— Ну, это смотря какое имя. Так попробуем имя Карагиозис.

— Лучше попробуйте сесть там, где я смогу вас видеть. Не люблю, когда люди стоят у меня за спиной.

— Ладно — вот. Итак?

— Что итак?

— Итак, попробуем имя Карагиозис.

— С чего бы это вдруг?

— С того, что оно кое-что означает. По крайней мере некогда означало.