Роджер Ловенстайн – Когда гений терпит поражение (страница 66)
Около 11 часов Меривезер направил посланца сообщить Эллисону, что партнеры хотят принести извинения за причиненное ими беспокойство и желают оказать консорциуму помощь. Однако среди них все еще не было единства[275]. Большинство хотели подписать соглашение, поскольку были вымотаны и надеялись таким образом прекратить свои мучения. Только Хилибранд продолжал упорствовать.
Между тем LT несла новые убытки. Банкиры продолжали следить за действиями Bear Stearns, любопытствуя, переживет ли LT понедельник. В обстановке этого дергающего нервы ночного бдения Goldman Sachs склонился перед неизбежностью и отменил запланированное размещение своих акций на бирже. Для Корзайна, обещавшего вложить 300 миллионов в LT, но не сумевшего мобилизовать капитал для собственного банка, это было вдвойне зловещим предзнаменованием.
Затем Фрэнк Ньюмен, председатель Bankers Trust, нервничающий из-за того, что не входил в узкий круг банкиров, взорвался. Невероятно, но этот ненадежный банкир заявил о том, что выходит из консорциума. Было три часа дня.
Теперь предстояло сломить сопротивление Ньюмена. Имевшийся у Эллисона запас уступок истощался, но он все же пошел еще на один компромисс – место в надзорном комитете для Bankers Trust. Ньюмен тяжело сглотнул и, сжав зубы, вернулся в сделку.
В пять дня члены консорциума разрешили партнерам удовлетворять возможные претензии за счет так называемых старых денег. Еще через полчаса они согласились и с тем, что любой из уволенных партнеров не лишится своей доли в капитале LT, как лишатся ее те, кто уйдет добровольно. Не вполне удовлетворенный Меривезер сказал: «Наши не подпишут соглашение до тех пор, пока в нем не будет определенно и ясно сказано, что мы можем уйти и основать новый фонд». Теперь целью партнеров было избавиться от LT.
Эллисон, знавший, что банки категорически откажутся инвестировать 3,65 миллиарда долларов в том случае, если партнеры планируют сбежать, оттащил Меривезера в сторону и объяснил, что это условие нельзя записывать в соглашение. Каждый из партнеров обязан дать слово работать в течение трех лет; рынки не проявят доверия к консорциуму, если не будут рассматривать его как по-настоящему долгосрочное предприятие. Но со временем, рискнул предположить Эллисон, партнеры, пожалуй, смогут уйти. Джей-Эм выслушал это как обещание. Теперь он добился всего.
Отказы от немедленного погашения кредитов были получены, и Федеральная резервная система готовилась продолжить осуществление электронных платежей даже после 18.30, обычного времени окончания торгового дня: здесь ожидали телеграфных переводов из 14 банков на общую сумму 3,65 миллиарда долларов.
Партнеры намеревались подписать соглашение. Они стояли кучкой в дальнем конце огромного зала, размеры которого, казалось, еще больше умаляли достоинство униженных арбитражеров. Хилибранд читал контракт. Его содержание было безнадежно непонятным никому, кроме юристов. Словно отражая сумятицу последних трех дней, поля контракта были испещрены карандашными поправками, вычеркнутыми предложениями и стрелками, направленными вверх и вниз. Рикардс и еще пара юристов пытались растолковать Хилибранду суть контракта, но тот не желал ничего слушать, он хотел прочитать документ лично, хотя едва мог видеть текст: ему мешали катившиеся из глаз слезы. Он жаловался и не хотел ставить свою подпись под документом, не дававшим ему ничего; лучше уж объявить себя банкротом, чем стать крепостным рабом других людей без всякой надежды когда-либо заработать право на свободу. Меривезер отвел Хилибранда в сторонку. Он говорил ему о положении группы, о том, как остальные зависят от его, Хилибранда, подписи. И все-таки Хилибранд, который никогда ни в ком не нуждался и когда-то восстал против уплаты своей доли расходов на кафетерий компании, а теперь не мог оплатить свои долги, отказывался. Тогда подключился Эллисон. Он сказал, что они пытаются восстановить доверие общества к системе, а не уничтожить кого-то. Джей-Эм добавил: «Ларри, тебе лучше послушать Херба». И Хилибранд подписал договор. Фонд перешел к 14 банкам.
Эпилог
Итогом стала ведущая вниз спираль, которая сама себя воспроизводила, увлекая рынки к неожиданным крайностям, находившимся гораздо ниже уровней, заложенных в управлении рисками и в науке о стрессовых убытках.
Разгром LT был трагедией для партнеров. Движимые ненасытной алчностью, они лишь несколькими месяцами ранее насильно расплатились со своими инвесторами, оставшись практически наедине с бременем развала. Личные убытки волшебников и магов Уолл-стрит составили 1,9 миллиарда долларов. Очнувшись от своих грез, Ларри Хилибранд, наиболее самоуверенный из трейдеров, ранее стоивший около полумиллиарда долларов, обнаружил, что он банкрот. Вынужденный проживать активы своей жены Деборы, он умолял Credit Lyonnais избавить его от позора личного банкротства, пока он будет пытаться отработать сокрушительный долг в 24 миллиона долларов. Большинство остальных партнеров потеряли не менее 90 % своих личных состояний, то есть все, что инвестировали в LT. Благодаря гладкому переходу LT в другие руки, произошедшему при поощрении Федеральной резервной системы и под руководством Херба Эллисона, большинство партнеров остались людьми гораздо более богатыми, чем обыкновенные американцы; высокое финансовое искусство вознаграждает успех, но на закате ХХ века оно же любопытным образом защищало и неудачников. Партнеры (включая Хилибранда) сохранили роскошные дома, хотя принадлежность компаньонов к кругу сверхбогатых людей ушла в прошлое. Никогда не тратившие деньги напоказ, они гораздо сильнее страдали от того, что их эпохальное разорение в глазах общественности наложило на них клеймо социально безответственных спекулянтов и их репутация среди коллег по Уолл-стрит была разрушена. Но никакого скандала, связанного с моральными аспектами их поведения, не последовало. Деньги были потеряны, но потеряны честно.
Эрик Розенфелд, управляющий LT, распродал большую часть коллекции вин, которую некогда с такой любовью собирал. Часть бутылок ушла Конраду Волдстаду из Merrill Lynch. Он, как член надзорного комитета, таким образом унаследовал и портфель Розенфелда. Хуже того, Розенфелду пришлось примириться с мыслью о том, что небогатые родственники его жены понесли убытки по его вине. Но он, кажется, никого не обременял своими проблемами. Когда Билл Макинтош, бывший коллега по Salomon Brothers, позвонил Розенфелду, чтобы узнать, не может ли быть чем-то полезен, Розенфелд ответил коротко: «Просто пришли денег».
Другие партнеры замкнулись в себе или впали в маниакальные мечты о возмездии. Хагани, виртуоза торговли, преследовали мысли о почти моментальном и грубом уничтожении фонда, в значительной мере случившемся из-за его настойчивых требований поставить LT на кон. Один из друзей нервного Хагани заметил: «Это личная трагедия. Она терзает его ежедневно и не собирается уходить».
Падение фонда удостоилось широкого освещения СМИ всей Америки, причем практически никто не выражал симпатии к партнерам. «Time» окрестила их «самыми блистательными банкротами» и отметила, что «возмущение смешалось с ошеломлением». Авторы передовиц не упустили возможности порезвиться над поверженными гениями. «San Francisco Chronicle» глумилась: «Мы настолько же богаты, насколько немы». Выходившая в родном городе Мертона «The Boston Globe» твердила об одном и том же: «Поспешное (и подозрительное) решение проблемы LT». Пресса, естественно, ухватилась за тему вопиющей несправедливости помощи, которую Федеральная резервная система оказала воротилам Уолл-стрит. Филадельфийская «Inquirer» многозначительно вопрошала: «Когда разорился один из хедж-фондов, пострадали все инвесторы; справедливо ли это?» «The Miami Herald» уверяла: «Чем самоувереннее они, тем мягче им падать» и представляла арбитражеров как избалованных богатеньких мальчишек[276].
Мертона в большое смятение приводила тень, которую падение LT бросило на современные финансы, на его собственные академические труды и репутацию ученого. Хотя Мертон в глубине души допускал, что модели оказались несостоятельными, он продолжал настаивать на разработке еще более совершенных и изощренных их вариантов, видя в этом решение проблемы[277]. Мысль об уязвимости любой формальной модели и неизбежности риска для тех, кто полагается на них, просто не приходила ему в голову.
Майрон Скоулс, разделивший с Мертоном лавры высшей научной награды, женился на женщине-юристе из Сан-Франциско. Бракосочетание состоялось в элегантном «Пьер-Отеле» в Нью-Йорке через неделю после подписания соглашения. Но даже во время свадьбы Скоулсу не удалось отделаться от призрака катастрофы. Меривезер и Розенфелд по-прежнему порывались звонить кому-то по телефону, а Мертон Миллер одарил жениха деликатной издевкой, заметив, что Скоулс на собственной шкуре испытал, насколько опасны попытки обыграть рынок[278]. По крайней мере, вспыльчивый Скоулс сохранил самообладание. Отказываясь склонять голову, лауреат Нобелевской премии сухо информировал собравшихся на торжество о том, что не жена Яна возьмет его имя, а он ее.
Что касается Меривезера, то он никогда публично не распространялся о своих чувствах и не слишком много рассказывал о «крайности», как в фонде называли события, приведшие к краху. Стремясь скрыться от направленных на него объективов и напуганный репортерами, ломившимися к нему в дом[279], удалившийся на покой трейдер реагировал на свою личную трагедию так, как это делают очень немногие в нашу эру публичности люди, – абсолютным молчанием. Разумеется, он сожалел обо всем случившемся (о чем и сказал Эллисону). Возможно, он размышлял о том, как замкнутая жизнь и тщательно продуманная игра в шансы превратила его в символ спекулятивных излишеств. Но более похожим на него было бы полное исключение катастрофы из сознания. LT оказалась скверной сделкой, но будут и другие.