Роджер Ловенстайн – Когда гений терпит поражение (страница 52)

Тем временем в понедельник Меривезер, Розенфелд и Лихи позвонили в Lehman Brothers. Джефф Вандербеек, управлявший в Lehman Brothers операциями с облигациями, сразу же спросил, правдивы ли доносившиеся со всех сторон слухи о крайне сложном положении фонда. «Прежде чем ответить, мы хотели бы поговорить о возможности мобилизации денег чрез вашу частную акционерную группу, – начал Джей-Эм как ни в чем ни бывало. – В прошлом году мы выплатили вам некоторую сумму. Теперь открываются наилучшие за последние 20 лет возможности». Поражала бесстрастность. Но за показным спокойствием скрывалось сдерживаемое напряжение. Меривезер попросил Розенфелда дать разъяснения по портфелю, но потом резко прервал его. Это было редким проявлением нетерпения по отношению к доверенному партнеру, к которому Меривезер относился как к сыну. Людей в Lehman Brothers вряд ли подобная выходка успокоила.

У LT оставалась одна лазейка, позволявшая избежать катастрофы: револьверный кредит, полученный компанией в 1996 году у банковского синдиката, во главе которого стоял Chase Manhattan. Этот кредит на сумму 900 миллионов (первоначально планировалась сумма 500 миллионов) был резервным инструментом, и им LT могла воспользоваться когда пожелает. Как правило, такого рода инструменты автоматически выключаются, если положение заемщика резко ухудшается. Эта ситуация известна как «существенное негативное изменение». Но в своем стремлении вести операции с LT банк Chase Manhattan опустил положение о существенном негативном изменении. Револьверный кредит можно было аннулировать, если в конце любого отчетного периода акционерный капитал LT сократится более чем наполовину. Но банки лишь «кудахтали» о том, что убытки фонда освободили их от обязательств по отношению к нему. Между тем последний отчетный период закончился 31 июля, а на эту дату у LT все еще оставался большой акционерный капитал. Поэтому с технической точки зрения банки были на крючке. Благодаря неряшливости, проявленной Chase Manhattan при составлении проекта договора, банки должны были дать в кредит неплатежеспособной компании 900 миллионов долларов.

Но среди партнеров возникли острые разногласия по вопросу о том, следует ли им брать кредит. Маллинс полагал, что не следует. Если фонд тонет, то зачем тащить за собой банки? Дополнительный кредит лишь усложнит ситуацию. Джей-Эм, Хокинс, Модест и лауреаты Нобелевской премии согласились с Маллинсом. Хилибранд, Хагани, Лихи и Розенфелд отчаянно настаивали на получении кредита. А как еще можно было надеяться на то, что LT пополнит свой залог в Bear Stearns, вопрошали они. Краскер, Макенти и Шустак тоже были за получение кредита. Юрисконсульт Рикардс указал: если LT не воспользуется любой возможностью, фонду придется нести ответственность перед своими инвесторами. «Нам не надо принимать решение сию же минуту», – наконец сказал Джей-Эм, прерывая споры. Партнеры все еще не испытывали по-настоящему острой нужды в средствах.

У партнеров все еще были Goldman Sachs и Корзайн, в середине сентября превратившийся в главную надежду LT. Высокий, бородатый Корзайн всегда казался непохожим на финансиста. Родившийся на ферме в южной части Иллинойса, Корзайн в колледже играл в баскетбол и женился на девушке, с которой вместе ходил в детский сад[234]. В 1975 году, через год после прихода Меривезера в Salomon, Корзайн пришел в Goldman, в отдел облигаций. Он был одаренным трейдером, пусть и не таким знаменитым, как Меривезер (к нему Корзайн относился с откровенным обожанием), а созданную Меривезером Группу арбитражных операций рассматривал как образец для собственной компании. По мере восхождения по служебной лестнице в Goldman Sachs Корзайн оставался все таким же живым человеком и был известен тем, что в мире, где все носили костюмные тройки, ходил в свитерах с заплатами.

Goldman Sachs, последний на Уолл-стрит частный инвестиционный банк полного профиля, имел некоторые общие с LT черты. Партнеры банка стремились к секретности и в течение многих десятилетий оставались поразительно замкнутой группой. Корпоративная культура банка отличалась исключительной сдержанностью (в фойе штаб-квартиры банка в доме 85 по Броуд-стрит не было никаких указаний на присутствие банка). До недавнего времени Goldman был известен заботливостью, которую щедро изливал на своих первоклассных корпоративных клиентов. Исповедующий банковское обслуживание, основанное на долговременных отношениях, Goldman презирал враждебные поглощения и даже избегал проведения операций за собственный счет, поскольку благородно исходил из посылки, утверждавшей, что операции за собственный счет могут привести банк к конфликту с его же клиентами[235]. Но в 1980 – начале 1990-х годов такие выдуманные в кабинетах нюансы были отодвинуты в сторону. Руководящий дуэт (Стивен Фридмен и Роберт Рубин, впоследствии ставший звездой министерства финансов) уверенно развернул торговлю, и, как только финансисты Goldman сняли белые перчатки, конфликты с клиентами стали обычным делом. Когда в 1994 году на рынке облигаций случился кризис, Goldman, как и LT, устанавливавший лимиты рисков в соответствии со статистическими моделями волатильности, понес огромные и дестабилизирующие убытки. В банке обнаружили, что другим трейдерам хорошо известны его позиции, сделанные за счет заимствованных средств, и выйти из этих позиций, не понеся тяжелых потерь, нельзя[236]. Партнеры бежали из банка в массовом порядке, и бремя руководства свалилось на непретенциозного Корзайна, который возглавил Goldman осенью 1994 года и занялся восстановлением партнерских отношений и бизнеса. Банк справился с трудностями, но его партнеры – опять же как и партнеры LT – поняли, что им необходим больший капитал. Это и стало причиной запланированного ими публичного предложения акций. А тем временем Корзайн сделал еще больший акцент на проводимых банком за собственный счет операциях, они оказались выгодным бизнесом.

Ранее Корзайна интриговала мысль о сплочении с Меривезером. Теперь обстоятельства позволяли вести дела с соперником с позиции силы. Он согласился предоставить инвестиционный капитал, но за определенную цену и потребовал половину созданной партнерами управляющей компании, полный доступ к стратегиям LT и право устанавливать лимиты по рискам фонда. Прирожденный финансист предлагал почти то же самое, что поглощение, впрочем, в обмен на миллиард долларов из средств Goldman и его клиентов, а также обещал помочь LT в мобилизации второго миллиарда. Одна поданная миру весть о том, что LT залучила в союзники Goldman Sachs, могла остановить убытки компании. Меривезер просто не посмел сказать «нет».

LT и Goldman Sachs быстро заключили условную сделку, в соответствии с которой банк собирал деньги, а LT подвергалась инспекционной проверке, что было обычным делом. Банку следовало действовать быстро, упреждая новые убытки LT. В течение недели, начавшейся 14 сентября, фонд передал банку горы дел и отправил Розенфелда, Мертона и четырех сотрудников на Броуд-стрит. Мертон вспомнил о поэзии, чтобы воспеть предполагаемую стратегическую ценность объединения двух компаний. Сотрудники Goldman Sachs забросали арбитражеров вопросами. Затем в дело вступила полудюжина юристов из Sullivan & Cromwell, внешнего юридического консультанта Goldman Sachs. Эти парни подвергли эмиссаров LT мучительному поджариванию.

В Гринвиче ищейки из Goldman, получившие доступ к управлению офисом, перевернули все вверх дном. Персонал LT не мог уследить, сколько именно человек прибыли из банка, – так много людей рылись в архивах хедж-фонда. Главным в группе, прибывшей из Goldman, был Джейкоб Голдфилд, долговязый и талантливый, но очень резкий в общении трейдер. Свидетели утверждали, что своенравный Голдфилд, по-видимому, перекачивал данные о позициях, столь ревностно оберегаемые LT, из компьютеров компании прямо в большой переносной компьютер (позднее Goldman это отрицал). Тем временем орудовавшие в офисе LT трейдеры банка начали продавать некоторые из этих позиций, существенно полегчавшие за день. Они неторопливо подходили к торговому отделу и предлагали купить позиции LT[237]. Бесстыдно играя и как покупатель, и как продавец, Goldman являл собой инвестиционный банковский бизнес в его самом отвратительном виде. Джей-Эм и его партнеры считали, что Goldman попросту насилует их компанию на глазах всего света.

В понедельник, когда Goldman начал свое вторжение в LT, волатильность акций подскочила на ошеломляющие 32 %! Во вторник показатель вышел на уровень 33 %, а каждый пункт стоил LT 40 миллионов долларов. События развивались одинаково для всех сделок из портфеля компании: они безжалостно разваливались, в особенности те, которые были заключены именно фондом. Это касалось и датских закладных, и акций Volkswagen, и «мусорных» облигаций Station Casinos и Starwood. Спред по ценным бумагам Shell Transport, купленным LT у Royal Dutch с дисконтом 8 %, катастрофическим образом расширился до 14 %. Даже надежные сделки с итальянскими облигациями, приносившие прибыль на протяжении большей части 1998 года, теперь тоже рухнули.

На рынках всего мира котировки ценных бумаг любого класса изменялись в ущерб хедж-фонду из Гринвича. Рикардс, поверенный LT, коротко определил коллегам происходящее: «Смертельные операции LTCM». Корреляции пришли к единице; каждый новый виток давал один и тот же результат. Этого математики не предвидели. В своих расчетах они исходили из того, что рынки подчинены случайности, а это приводит к стандартному распределению, к нормальному порядку, при котором на одну черную овцу приходится одна белая, на одну голову приходится один хвост, на каждый плюс приходится минус. Такой расклад исключал ошеломляющие ежедневные убытки.