Родриго Кортес – Фармацевт (страница 23)
«Это хорошо и правильно, – мрачно думал Дик, – что Питер не попрощается с отцом! Не должен убийца участвовать в похоронах своей жертвы. Но, пока мистер Генри пытается достучаться до его сознания, у меня есть несколько минут. Чтобы окончательно убедиться в истинности посылки номер один».
Ричард с некоторым усилием отвёл глаза от ненавистного лица Питера, медленно прошёлся по пропитанной запахом «Катти Сарк» комнате брата, пристально и настойчиво оглядываясь по сторонам. Не мог Питер в таком состоянии далеко упрятать изобличающее его вещество, то, которым он подменил порошок морфия. Да и с какой стати он стал бы это делать? Кто, кроме Ричарда, мог изобличить Питера? А об удивительных способностях младшего брата Питер не догадывался.
Ричарду не пришлось долго искать, ему повезло. Мраморная полочка с небольшим зеркальцем, на ней – золингеновская бритва брата, оловянный стаканчик, сероватый мыльный порошок, кисточка для бритья. А вот рядом – маленький пакет на унцию, не больше, из пергамента или очень плотной бумаги. Пакетик закрыт небрежно, вероятно – трясущимися руками, из него высыпался приблизительно гран мелких белых кристаллов. Да, внешне нипочём от морфия не отличишь. А если не внешне?
Дик привычно перенастроил своё восприятие на особый лад. Ага, всё верно! Вот она, спиральная цепочка бело-голубых овалов, в точности такая же, как та, что он разглядел в стаканчике на столике возле камина в то проклятое воскресное утро. И характерный резкий запах руты.
Ричард подошёл ближе, настороженно оглянулся. Нет, мистеру Генри было сейчас не до него: Лайонелл всё ещё пытался пробудить в пьяном Питере какое-то подобие сознания и мысли. Он даже осторожно похлопывал без пяти минут лорда Стэнфорда по заросшим щетиной щекам. Не помогало.
Рука Ричарда быстрым движением протянулась к пергаментному пакетику, повернула его. В такие вот пакетики, как сразу же вспомнил Ричард, провизор из аптеки в Фламборо-Хед упаковывал небольшие количества разных снадобий. Ричард повернул пакетик, внимательно рассмотрел выполненную твёрдым почерком надпись. Ascorbic acid. Аскорбиновая кислота, вот как…
Он взял крохотный кристаллик высыпавшегося на полочку порошка, осторожно положил его на язык. Скулы свело от кислого вкуса во рту.
Ричард вспомнил, что Платтер рассказывал ему кое-что об этом веществе. А ещё он вспомнил о том, что владелец небольшой аптеки в Фламборо-Хед отличался пристрастием к всякого рода новациям в медицине и фармакопее. Услышав о том, что самые современные, идущие «в ногу с прогрессом» врачи Лондона стали применять некие загадочные «витамины», сказочно укрепляющие здоровье пациентов, поселковый аптекарь выписал некоторое количество подобных чудодейственных средств и стал настойчиво рекомендовать их жителям Фламборо-Хед. Это – одно из них.
«Секундочку, дай бог памяти… Как называл эту кислоту Ральф? – постарался припомнить Ричард. – Витамин «Ц»? Да, кажется, так. И ещё Платтер говорил, что это самое лучшее средство от цинги. Тот же пятипроцентный раствор, всё как с морфином».
Ещё один взгляд туда, в скрытую от других глубинную сущность белых кристалликов. Что ж… Действительно, как безошибочно почувствовал Ричард, это вещество ничего, кроме пользы, принести человеку не могло. Если, конечно, этот человек не морфинист в состоянии наркотической ломки, ожидающий облегчения от очередной инъекции…
Вот такого человека будет ждать горькое разочарование, которое непременно перейдёт в приступ тяжёлого и злобного бешенства!
Посылка номер один подтвердилась полностью и окончательно.
Ещё через час с небольшим Ричард понуро стоял перед только что захлопнувшимися дверями родового склепа семейства Стэнфордов, в мрачном подземном зале которого стало двумя гробами больше. Сейчас в этом глухом дальнем углу сада, который Ричард никогда не посещал, стояла тяжёлая давящая тишина. Генри Лайонелл, приходской священник из Фламборо-Хед, несколько сквайров с жёнами оттуда же, слуги, словом, все, кто собрался, чтобы проводить Уильяма Стэнфорда и Фатиму к месту последнего упокоения, уже ушли в дом. Все, кроме Ричарда. Он хотел некоторое время постоять здесь в одиночестве. Здесь, перед обшитыми бронзой тяжёлыми дверями, за которыми навсегда скрылись его отец и мать.
День похорон графа и графини Стэнфорд, последний день осени тысяча восемьсот девяностого года, выдался сырым и тёплым. Несильный ветер, дувший с моря, принёс густой молочный туман, который съел выпавший на прошлой неделе первый снег. Земля под ногами раскисла, превратилась в вязкую липкую грязь. Солнечные лучи были не в силах пробиться сквозь завесу тумана, лишь бледное пятно чуть просвечивало сквозь пересыщенный влагой воздух. На кончиках древесных веток, на хвое тёмных елей, растущих у входа в усыпальницу Стэнфордов, набрякли капли воды. Тишина была такой полной, что можно было различить чуть слышные чмокающие звуки, когда капли срывались и падали вниз, на влажную землю сада. Капли падали, словно чьи-то слёзы, словно Йоркшир, прощаясь с графом и графиней, оплакивал их. И ни звука больше, так что Ричард отчётливо слышал своё хрипловатое дыхание и гулкий стук сердца в груди. Да ещё изредка каркала одинокая нахохленная ворона, сидевшая на низкой крыше склепа.
Душевное состояние Ричарда было под стать погоде, таким же мрачным и беспросветным. Он едва сдерживал рыдания, чёрная волна отчаяния раз за разом накатывала на него, точно ледяной прибой близкого Северного моря. В затылке нарастала тупая пульсирующая боль, ломило виски. Ему вспоминались незначительные вроде бы мелочи, связанные с родителями. Нежная улыбка матери, её ласковые руки, гладящие его волосы. Приподнятое и торжественное лицо отца, повествующего о тёзке Дика, любимом короле графа Уильяма, Ричарде Третьем Йорке. Как часто в горестной потере нам вспоминаются такие вот «пустяки», в которых опять звучит родной голос, видится взгляд или жест – всё то, чего нам уже никогда-никогда не увидеть вновь здесь, на земле. А ещё думалось о горячем сердце отца, об умении лорда Стэнфорда безмолвно, не жалуясь, сносить несчастья и боль, о самоотверженности и душевной щедрости матери…
«Силы небесные! – со смятением думал Дик. – За что вы посылаете мне столь страшные испытания?»
Силы небесные, как водится, не отвечали… Но почувствовал в это мгновение осиротевший Ричард, будто смотрят ему в спину чьи-то незримые глаза. Недобрым казался взгляд этих глаз! Ох, до чего же прав был Генри Лайонелл, когда ещё двумя годами ранее говорил себе: Стэнфорд-холл – плохое место! И становится всё хуже.
Судьба Ричарда Стэнфорда сложилась так, что всё время подгоняла его; жизнь словно бы неслась вскачь, не укладываясь в привычные временные рамки, ломая возрастные барьеры. Ричард – «спасибо» колледжу Энтони Прайса – очень рано распрощался с детством. Сегодня, похоронив родителей, Ричард прощался с юностью.
…Генри Лайонелл не мог оставаться в Стэнфорд-холле до бесконечности. Дела требовали его присутствия в Гулле, кроме того, братьям Стэнфордам надо же когда-то было начинать выстраивать новые отношения между собой, учиться жить без родителей и брать все дела в свои руки.
«Не становиться же мне вечной нянькой при постоянно пьяном Питере и слишком, к великому сожалению, слишком юном Ричарде», – думал мистер Генри. Его правота, конечно же, неоспорима. И без того мистер Лайонелл сделал для своего умершего приятеля всё, что в человеческих силах. К тому же – хоть Лайонелл терпеть не мог всякую мутноватую мистику – тяжкая атмосфера Стэнфорд-холла непостижимо действовала на почтенного адвоката, выбивала из колеи, не давала свободно дышать, стискивала сердце дурными предчувствиями. Лайонелл не хотел признаваться себе в этом, но он попросту опасался и дальше оставаться здесь, в проклятом неведомо кем месте.
Утром в субботу, через два дня после похорон графа Уильяма и Фатимы, Лайонелл зашёл к Ричарду, чтобы попрощаться с юношей. И откровенно поговорить на прощание. Стоит заметить, что, подобно погибшему Ральфу Платтеру, мистер Лайонелл относился к Ричарду не как к юнцу, а с уважением, как к взрослому и зрелому человеку.
– Давайте пройдём в кабинет вашего отца, Ричард, – сказал Лайонелл после того, как они поздоровались. – Я хотел бы показать вам некоторые бумаги, кратко ввести в курс ваших дел, разъяснить некоторые детали вашего положения на сегодняшний день.
– Имеет ли это смысл, мистер Лайонелл? – бледно улыбнулся в ответ Дик. – Я слабо разбираюсь в юриспруденции. Я ничего не понимаю в наследственном и имущественном праве. Что до моего, как вы изволили выразиться, положения… Я и без документов догадываюсь, что оно весьма непросто. Вы всегда хорошо относились к моей матери и ко мне, мистер Генри, поэтому поговорим начистоту, без обиняков. Питер стал лордом и хозяином Стэнфорд-холла, не так ли? То есть он в любой момент может выставить меня отсюда.
– Н-ну… Не то чтобы выставить, – без особой уверенности возразил Лайонелл. – Вряд ли он пойдёт на такое, существует ведь и общественное мнение.
Ричард грустно усмехнулся. Он успел узнать цену общественному мнению.
– К тому же наследуемое Питером имущество пока что под секвестром, – продолжал заметно взволнованный Лайонелл. – По закону до тех пор, пока ваш брат не вступит в права владения, он не может распоряжаться в Стэнфорд-холле как его единоличный хозяин. По крайней мере, до окончания секвестра вы с ним равны.