Рода Броутон – Белинда (страница 6)

– Полагаю, что да; она обычно так и поступает.

– «Обычно»! – на миг пробудившись от своего забытья, повторяет Риверс в глубоком изумлении. – Разве это часто случается?

– Я нечаянно обмолвилась, – отвечает Белинда смеясь, – это бывало уже раза два или три.

– А вы?

Дерзкий ветер растрепал ей волосы и бьет небольшой прядью ее по щеке. Сколько лет своей жизни – десять? пятнадцать? двадцать? – он отдал бы, чтобы ему позволили убрать эту прядь ей за ухо?

– А я? О! Я осушаю глаза жертв и наставляю их, что на ней свет клином не сошелся.

– А ваших? – Этот маленький локон все так же отвлекающе пляшет; должен ли он сказать ей об этом? – Кто осушает глаза ваших жертв?

– У них нет глаз, которые нужно было бы осушать, – поспешно отвечает она. – Я не хочу этим сказать, что они слепы, но только таких людей не бывает… их вовсе нет на свете.

– Вы хотите, вероятно, сказать, – говорит Риверс, краснея, – что я не имел права спрашивать о них?

– Я хочу сказать только то, что сказала, ни более ни менее: таких людей нет на свете!

Тон Белинды холоден и резок, как у человека, желающего закрыть неприятную тему. На самом же деле всему виной глубокая застенчивость – робость оттого, что о ней говорят, и говорит именно он; но со стороны это кажется ледяным высокомерием, пресекающим дерзкое вмешательство. Белинда сама с горечью сознает это.

«Мудрено ли, что никто никогда не любил меня?» – говорит она сама себе.

Ясно, что и он так понял ее слова.

– Я оскорбил вас! – восклицает Риверс в отчаянии. – Ах, лучше бы я сегодня сюда не приезжал! Мне сегодня совсем не везет. Вы позволили профессору Форту высадить вас из коляски! Вы позволили ему подать вам картофель…

Белинда невольно улыбается.

– Напротив: профессор советовал мне не брать его, говоря, что он прогорклый…

– Вы попросили его поднять ваш носовой платок!

Тут Белинда улыбается еще шире.

– Он, однако, не воспользовался этой возможностью. Я думаю, что его колени недостаточно гибки для того, чтобы у него возникло желание поднять платок даже за Сарой.

Говоря это, Белинда беспечно заправляет выбившуюся прядь волос, но маленький завиток снова выбивается и резвится на ветру.

Риверс с силой засовывает руки в карманы, чтобы не поддаться неудержимому, хотя и чудовищному искушению помочь ей справиться с этим завитком.

– Если бы вы знали, – говорит он торопливо, – как я мучился, когда вы подъезжали к отелю, как страшно боялся, что вы сочтете меня наглецом за то, что я навязался вашей компании… боялся, что вы уничтожите меня одним из ваших ужасных ледяных взглядов.

– Одним из моих ужасных ледяных взглядов? – повторяет Белинда с удивленным видом. – Как странно! Интересно, как это у меня получается?

– Можете считать меня каким угодно ослом, если вам угодно, – торопливо продолжает Риверс, – а возможно, так оно и есть, – но даю вам честное слово: в первую минуту я не посмел на вас взглянуть. Я зажмурился!

На это Белинда лишь молча улыбается.

– Скажите ради всего святого, что вы такое сделали, что я так ужасно боюсь вас? – продолжает юноша с возрастающим волнением. – Вы никогда не бываете грубы; вы не издеваетесь; никогда не сердитесь, говорите всегда ровно, и, однако…

– И, однако… – доканчивает Белинда за него с горькой улыбкой, – …и, однако, у вас душа в пятки уходит при виде меня! Я знаю, что все вы меня боитесь. С тех самых пор, как я выросла; нет, раньше того – право, кажется, уже с четырнадцатилетнего возраста, я стала внушать страх… все постоянно твердят, что меня боятся. Как это приятно слышать! Признайтесь, что вам говорили, что я внушаю ужас, еще до того, как вы познакомились со мной?

В волнении она останавливается и оказывается прямо перед своим спутником; краска заливает ей щеки, а глаза замирают на его лице в повелительном ожидании.

Риверс не сразу находится, что ответить. Он с восторгом смотрит на ее разгоревшееся лицо, спрашивая себя: есть ли в целом свете другая женщина с таким очаровательным нежным румянцем на белых, как лилии, щеках? Белинда настойчиво повторяет свой вопрос:

– Ведь говорили?

– Мне… мне говорили, что вы умеете осаживать мужчин.

– И вы убедились, что это правда? – спрашивает она тревожно. – Разве я… разве я когда-либо осаживала вас? – прибавляет она после некоторого колебания.

На этот вопрос девушка, сказать по чести, ждала отрицательного ответа, а потому особенно поражена немедленно последовавшим энергичным подтверждением:

– Еще как – и не сосчитать сколько раз!

– Неужели? – произносит она в искреннем недоумении. – Как? Когда? Где? Что же именно я делаю?

Риверс не отвечает.

– Уж не кажется ли вам, – спрашивает она, вспоминая обвинение Сары в презрительном обращении, обидном для мужчин, – что я отношусь к вам свысока?

– Свысока? О да! – восклицает Риверс порывисто. – При вас чувствуешь себя таким маленьким, таким ничтожным! Но дело не в этом. К этому я был готов, я слышал, что это в вашем духе.

Белинда горько смеется.

– Какая очаровательная черта!

– Бывают дни, когда я чувствую… не знаю, отчего это происходит… но мне кажется иногда, что вы очень далеки от меня, стоите высоко надо мной, как…

– Как что?

– Словно я здесь, внизу, а вы…

– А я – что? (С искренним и озадаченным любопытством.)

– А вы… а вы – одна из небожительниц там, в вышине! – заканчивает юноша в полнейшем смущении. Увы, любовь не добавляет ему красноречия.

– Одна из небожительниц? – повторяет Белинда, уязвленная этим затертым сравнением. – Ангел, короче говоря! Неужели я всегда должна быть ангелом или богиней? Если бы кто-нибудь знал, как мне тошно быть богиней! Клянусь, я была бы благодарна, если бы меня для разнообразия назвали фурией или ведьмой!

С этими словами она демонстративно поворачивается к собеседнику спиной и уходит по дорожке вдоль воды, словно у нее появилось какое-то важное дело. Одурманенный любовью Риверс безмолвно следует за ней в пристыженном раскаянии. Он мучительно осознает безнадежную пошлость своего последнего сравнения, но из-за волнения совершенно неспособен исправить положение какой-нибудь более изящной фразой.

Вскоре они углубляются в сосновый бор, направляясь к Малому замку – причудливому младшему брату Большого замка. Под соснами обильно и запоздало цветут голубые печеночницы, а молодые звездчатки открывают весне свои свежие глазки. Невзирая на штраф в десять пфеннигов, грозящий всякому неосторожному смертному, покинувшему проторенную дорожку, Белинда сходит с нее на лужайку и принимается собирать полевые цветы. Послушно следуя за ней, Риверс тоже рвет цветы, и вскоре его букет превосходит ее по величине.

– Хотите взять эти цветы? – застенчиво предлагает юноша, потому что обида Белинды лишила его последней капли мужества. – Или… или хотите, я понесу их за вас?

– Благодарю, я лучше сама понесу их, – отвечает она, протягивая за цветами хорошенькую руку без перчатки. – Они вознаградят меня за гардении, которых я лишилась по чистой случайности, – прибавляет она с улыбкой. – Знаете ли вы, что мне не позволили даже их понюхать? Разве я не перенесла свою потерю героически?

Затем с легким колебанием Белинда подает спутнику набранный ею маленький букетик.

– Поменяемся? – предлагает она с кротким взглядом. – Хотите, – девушка мягко поддразнивает его испуганный тон, – хотите взять их? Или… или мне понести их за вас?

Риверс не отвечает; не в силах отвечать. К его глазам подступают слезы. Он очень молод, любит впервые, и при виде протянутой белой ручки с букетом ему кажется, что небо над ним разверзлось. Бывают дни, когда всем нам кажется, что небо разверзлось, но по большей части уже на другой день оно снова закрывается.

Сосны над ними покойно тянули свои темные верхушки к ясному небу, которое выглядело суровым, но не недобрым. Здесь ярый ветер был усмирен и шептал едва ли громче, чем двое молодых людей в своем надежном убежище.

Какими словами восторга Риверс поблагодарил бы свою спутницу – теперь уже не узнать. Он безмолвно принял дар, какою-то железной силой воли удерживая себя от того, чтобы хоть на миг задержать в своей ладони эти прохладные бледные пальцы, которые лишь на мгновение коснулись его и тут же невинно отстранились. Слова благодарности, с трудом пробивавшиеся к его губам, были навеки изгнаны звуком звонкого девичьего голоса, отчетливо прозвучавшего в тихом лесу:

– Где вы? Куда вы пропали? Мы повсюду вас ищем! – кричит Сара. – А вы искали нас? Ах, очевидно, что искали! – иронично смеется она. – Что ж, теперь вам повезло – вы нас нашли!

Появление Сары возвращает их с неба на землю.

– Известно ли вам, что за сошествие с тропы полагается штраф в десять пфеннигов? – кричит издалека профессор, но никто его не слушает.

– Вы рвете цветы? – спрашивает Сара. – Как мило! Нарвите и мне. – Затем, обращаясь к Риверсу, шутливо замечает: – Я не жадная; удовольствуюсь тем жалким маленьким букетиком, который вы держите так крепко. Отдайте мне его!

Но при этих словах к юноше возвращается дар слова.

– Не отдам, хотя бы вы на коленях просили меня об этом! – патетично восклицает он, высоко поднимая правую руку с дорогим ему предметом над ее маленькой капризной головкой.

– Хотя бы я просила вас на коленях? – повторяет она тоном глубочайшего недоверия. – Послушайте, однако, c’est trop fort![27] Так и подмывает поймать вас на слове!