Робин Янг – Отступник (страница 39)
Церемониймейстер ввел его внутрь, и Роберт почувствовал, как на него обратились взгляды нескольких сотен мужчин и женщин. Уголком глаза он видел море раскрасневшихся лиц с алыми губами — лорды наклонялись к своим соседям и что-то негромко говорили, а перепачканные жиром пальцы застывали в воздухе перед тем, как схватить кубок или кость. Среди любопытных и пренебрежительных взглядов были и полные ненависти. Члены Круглого Стола, некогда бывшие его братьями в ордене Рыцарей Дракона, собрались здесь в полном составе, и их презрение было столь же ощутимым, как удар в лицо.
Роберт опустил руку на пояс, туда, где в обычных условиях висел бы его меч. Но увы — клинок деда, который возвратил ему Ольстер, остался в его покоях. Никому не дозволялось входить с оружием в королевский зал, в особенности человеку, который еще несколько дней назад считался предателем. Рядом с лордами и графами сидели женщины, и среди них была Джоанна де Валанс, сестра Эймера и супруга Джона Комина. Она родила Комину двоих детей, пока тот пользовался благосклонностью Эдуарда, но, когда ее супруг присоединился к мятежникам, король повелел Джоанне с отпрысками вернуться в Англию. С гобелена за ее спиной на Роберта смотрели волки.
Его брата и оруженосцев усадили на свободные места, а его самого церемониймейстер пригласил за стол короля. В одиночестве поднимаясь по ступеням, Роберт услышал, как ахнул брат, но не оглянулся, чтобы посмотреть, в чем дело. Остановившись перед королем, он поклонился, думая о том, что все присутствующие здесь могли стать жертвами грандиозного обмана, устроенного этим человеком. Ему вдруг захотелось крикнуть им, что их возлюбленный король одурачил их всех.
— Милорд.
Эдуард ответил ему пристальным взглядом, словно стараясь прочитать его мысли. После долгой паузы он проронил:
— Можете сесть.
Роберт выпрямился и двинулся вдоль стола к свободному месту в самом конце. Он прошел мимо Хэмфри де Боэна, который даже не взглянул в его сторону, а отвернулся и заговорил с молодой женщиной, сидевшей рядом. Высокая и стройная, она надела воздушное платье из жемчужно-белой венецианской парчи, и единственным ярким пятном в ее облике были раскрасневшиеся от вина щеки. Она кивнула чему-то, что сказал ей Хэмфри, но окинула Роберта оценивающим взором холодных глаз. Это была Бесс, младшая дочь короля. Она уже ничуть не походила на шаловливую юную принцессу, сунувшую подарок в ладонь Елены де Боэн и подтолкнувшую ее к нему десять лет назад на турнирной арене. Роберт заметил, как она накрыла руку Хэмфри своей ладонью. По другую сторону от Бесс сидела Элизабет де Бург.
Дочь Ольстера ничем не напоминала ту девчонку-оборвыша, которая скиталась с ним по Ирландии всего каких-то несколько месяцев назад. Худощавая, в платье цвета слоновой кости, с черными кудрями, уложенными под серебряную сеточку, она все еще выглядела хрупкой, но это была мягкая, изысканная хрупкость. Ей вот-вот должно было исполниться семнадцать, и она находилась как раз в том возрасте, когда девочка превращается в женщину. Опустив голову, она старательно избегала его взгляда, уставившись куда-то себе под ноги. Кровь вскипела у Роберта в жилах, когда он с горечью подумал о том, какую злую шутку сыграла с ним судьба — и ее отец. Пройдя мимо епископа Бека и еще одного пожилого мужчины, кутающегося в кремовую накидку, он занял свое место в конце стола. Когда к нему, бесшумно ступая, подбежал слуга, чтобы наполнить кубок, Роберт вдруг заметил, что старик смотрит на него. В сердце ему словно вонзился осколок льда, когда он узнал его. Это был его отец.
За те шесть лет, что прошли с момента их последней встречи, черные волосы лорда Аннандейла поседели и поредели. На затылке у него явственно просвечивала плешь, как тонзура у монаха. Нос покрылся паутиной багровых прожилок, а кожа под подбородком и на шее обвисла и взялась складками. Его некогда мускулистая и поджарая фигура расплылась, и просторная накидка не могла скрыть большого живота. А вот глаза, эти холодные и бесстрастные голубые глаза, оставались такими же. В них Роберт увидел сотню разочарований и тысячу сожалений. Отец крепко сжимал в руке кубок с вином. Прищурившись, он смотрел на Роберта, и тот увидел в его взгляде презрение и обвинение. Отец открыл было рот, чтобы заговорить, но тут со своего места поднялся король, и гости притихли. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом шагов слуг и негромким лязгом посуды. Лорд Аннандейл так ничего и не сказал и лишь поднес к губам кубок с вином.
— Сегодня вечером мы празднуем помолвку моей дорогой дочери Элизабет с графом Хэмфри. — Король Эдуард помолчал, пережидая аплодисменты и приветственные крики.
Роберт смутно разглядел внизу своего брата. Тот смотрел на их отца, и на лице его явственно читался ужас. Подхватив со стола свой кубок, Роберт заметил, что у него дрожат руки. Король продолжал, но слова его не доходили до сознания Роберта:
— Мы также празднуем предстоящую свадьбу леди Элизабет де Бург, дочери графа Ольстера, с сэром Робертом Брюсом.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Фигуры, закутанные в шерстяные плащи с капюшонами, приблизились. Старший из двух с трудом пробирался по мокрому снегу, а младший тащил в руках два ведра. Эффрейг вышла им навстречу, щуря глаза, слезящиеся от ветра, который раскачивал ветки дуба, и те отвечали ему жалобным скрипом и вздохами. Голые, как рога оленя, сучья были увешаны медленно вращающимися плетеными корзинками. Старуха обратила внимание, что старший из мужчин, проходя под дубом, неловко перекрестился. В былые времена она непременно высмеяла бы его, ведь совершенно ясно, что вера его слаба, раз он решился прийти к ней. Она неизменно получала удовольствие от своей власти над деревенскими жителями, отчаявшимися и обиженными, когда мольбы к Богу оставались без ответа. Сейчас же она не обратила на это никакого внимания. Молитва все равно оставалась молитвой.
— Ангус, — угрюмо приветствовала она мужчину, — что ты мне принес?
— Молоко и яйца, — прохрипел Ангус, лицо которого раскраснелось от ветра. — И Ада передаст тебе три кроличьи шкурки, если ты приготовишь еще одно снадобье для Мэри. — В водянистых глазах мужчины появилось просительное выражение. — Она опять свалилась в лихорадке. Хуже, чем в прошлый раз.
Эффрейг почувствовала, как в ней поднимается гнев, хотя и сама не знала почему.
— Оставь их у двери. — Она раздраженно кивнула на долговязого юнца с ведрами в руках. Тот подошел к дому, а она сняла с пояса мешочек и протянула его Ангусу. — Здесь травы для твоей жены. — Когда он взял его, она добавила: — Отведи свою семью обратно в деревню. Твоя дочь нуждается в тепле и сухости. Мои снадобья не всесильны. О теле нужно заботиться так же, как и о душе.
Но Ангус лишь покачал головой.
— Они — глупцы, те, кто вернулся. Какой прок заново отстраивать дома или засевать землю, если английские собаки придут опять и все сожгут? Нет, — решительно заявил он, глядя на своего костлявого сына, который подошел к нему и остановился рядом. — В лесу, вместе с остальными, нам будет безопаснее. Мы построили шалаши, которые уберегут нас от дождя и снега, а скотину, которую нам удалось спасти, мы разделили на всех. Кое-кто предлагает с наступлением оттепели идти на север, в горы, куда за нами не смогут последовать рыцари на своих боевых конях. Сейчас у нас перемирие, но долго оно не продержится. Англичане вернутся весной, точно тебе говорю.
Эффрейг едва не задохнулась от гнева, но вовремя сообразила, что злится на саму себя. Она могла унять головную боль или вычистить гной из нарыва, принять ребенка, пришедшего в мир, или помочь женщине зачать. Но теперь эти мужчины и женщины просили невозможного. «Сделай так, чтобы мои семена взошли в сожженной земле. Наполни мою опустевшую кладовку. Помоги нам победить англичан. Верни мне моего сына». Да и боги тоже ожесточились и уже не столь охотно прислушивались к ее мольбам, как раньше. Судьбы падали с ее дерева, так и не осуществившись. В прошлом году один мужчина пришел к ней вне себя от ярости и горя. Он просил ее сделать так, чтобы он мог жениться на любимой женщине, но та погибла, когда англичане напали на деревню. И вот после этого случая Эффрейг засомневалась в своих силах.
— Ты глупец, — кисло заявила она Ангусу, плотнее запахиваясь в накидку. — Ты же не знаешь наверняка, вернутся англичане или нет. Или ты готов рискнуть жизнью своей дочери из-за пустых слухов? Граф Роберт обязательно узнает о том, что Тернберри разрушен. Он придет с целой армией, чтобы восстановить крепость, и защитит своих…
— Так ты до сих пор ничего не знаешь? — перебил ее Ангус. — Брюс сдался на милость английского короля. Он пересек границу два месяца назад и отправился в Лондон. Вся деревня только об этом и говорит. Так что от него никакой помощи мы не получим. — Выражение ее лица заставило его умолкнуть. — Ладно, мне пора возвращаться. — Нахмурившись, он с надеждой воззрился на нее. — Снадобье?
— Приходи завтра. — Эффрейг не смотрела на него.
Взгляд ее был устремлен на плетеную клетку на дереве у нее над головой, в середине которой висела корона из вереска и дрока, выбеленная солнцем и временем. Она не сводила с нее глаз, пока мужчины не скрылись в лесу. Но потом кровь вскипела у нее в жилах, и она, изрыгая проклятия, заковыляла по снегу к дому. Ветер подхватил ее накидку и сорвал с плеч. Она не стала поднимать ее. К стене хижины была прислонена длинная раздвоенная рогатина. Схватив ее, Эффрейг вернулась к дубу. На щеках у нее заалели яркие пятна. Ухватив рогатину обеими руками, она остановилась под деревом и нашла взглядом корону. Сердце ее учащенно билось в такт словам, звучавшим в ушах.