Робин Роу – Этикет темной комнаты (страница 98)

Ну… Я только что получил девять биллионов сообщений.

Прости, что так долго не отвечал

И тебе на заметку.

Я тоже тебя люблю

Девяносто четыре

Эван улыбается, входя в мою комнату. Похоже, он пропустил пару визитов к парикмахеру и волосы у него давно не стрижены, а неровная темная щетина вызывает в памяти неухоженную лужайку.

Внезапно его улыбка гаснет.

– Что случилось? – Он говорит это так осторожно, что мне хочется найти зеркало и посмотреть, не выгляжу ли я заплаканным. Этого не должно быть. Я в течение двадцати минут держал на глазах холодную салфетку, чтобы устранить припухлость, так что о моих чувствах я, по всей видимости, даю знать как-то по-другому.

Прочищаю горло:

– Ничего. Все хорошо.

Или, по крайней мере, так все складывается. Люк поехал с родителями в колледж, но сразу по его возвращении я встречусь с ним, и Пенни тоже скоро будет дома. Я был полон надежд, действительно был. Но этим утром мне ни с того ни с сего захотелось взять в руки стереоскоп, и я до сих пор не могу справиться с этим желанием.

Руки у меня чешутся, нервы напряжены, и я знаю, что успокоюсь, если немного подержу его в руках и просмотрю несколько снимков, но это просто какое-то безумие. Полный идиотизм – нуждаться в стереоскопе в комнате со множеством окон.

И теперь я гадаю, действительно ли я сумел восстановиться – ведь я считал, что все у меня хорошо, но, может быть, это не так. Может, я никогда не сумею прийти в норму.

Эван по-прежнему смотрит на меня испытующе и с беспокойством.

– Ты уверен?

– Вполне. Какую пиццу ты принес?

Вскоре мы уже сидим плечом к плечу у меня на кровати и смотрим какую-то семейную драму, как он слышал, хорошую. Сюжет развивается медленно, и я все время отвлекаюсь и ерзаю до тех пор, пока отец не заставляет своего сына наклониться над столом, чтобы он мог отстегать его ремнем. Странная сцена для фильма, снятого в этом столетии, поскольку ребенок здесь воспринимает свое наказание как нечто само собой разумеющееся, а отец избивает его в уверенности, что выполняет свой родительский долг.

– Странно, – говорю я. – Никто уже не бьет своих детей. – Эван издает какой-то несогласный возглас, и я с подозрением смотрю на него. – Твой отец когда-нибудь поступал так?

– Пару раз. – Он пожимает плечами, словно в этом нет ничего страшного, ничего травматического.

– Боже, прости меня, Эван. Это ужасно.

Он смотрит на меня с легкой насмешкой.

– Да все нормально.

– Нет, Эван, это далеко не нормально. – Он должен понимать, что это ненормально. – Мой папа… Боже, он никогда не бил меня ремнем.

– Твой папа? – Эван, наклонив голову, смотрит на меня вопросительно и озадаченно. Так смотрят на кого-то не вполне адекватного, и меня бросает в жар.

– Я не сказал ничего безумного.

– А я не говорю, что сказал. Просто…

– А твой папа бил твою маму?

– Разумеется, нет…

– А собак?

– Сайерс. – Эван останавливает фильм. – С какой стати ты так всполошился?

– Но ребенок… его сын… это в порядке вещей? – Я вскакиваю, руки у меня дрожат. – Это неправильно! На твоем месте я бы никогда с ним больше не разговаривал.

Взгляд Эвана тут же становится холодным.

– Мой отец – хороший человек.

– Это называется стокгольмский синдром.

– Что?

– Это когда жертва начинает ощущать привязанность с своему обидчику или похи…

– Ага, я знаю, что это значит, Сайерс.

– А как же твои младшие братья? – Мне удается выровнять дыхание, и я перестаю беспорядочно выпаливать отдельные слова. – Этот ублюдок бьет их?

Теперь вскакивает Эван.

– Не говори так о моем папе, не знаю, какая муха тебя укусила, но…

– Он запудрил тебе мозги! – Я начинаю нервно ходить по комнате. – А ты даже не понимаешь этого! Не собираюсь выслушивать россказни о том, что твой папа делает тебе больно и это нормально!

Эван запускает пальцы в волосы и опускает плечи, словно пытается обуздать себя.

– Мой отец не делает мне больно. Просто он пару раз за всю мою жизнь наказал меня.

– О боже, да ты слышишь себя? Наказал? Это стокгольмский…

– Хватит, Сайерс. Это не у меня синдром.

Я замираю на месте.

– Что ты хочешь сказать?

Он молчит, и я требую от него ответа:

– Ты имеешь в виду меня?

– Да, тебя. Тебя и Калеба. – Эван смотрит на меня так внимательно, так серьезно, как никогда прежде не смотрел. – Тот человек не был твоим отцом. Он был серийным убийцей.

И эти слова на фоне полнейшей тишины эхом разносятся по комнате и у меня в голове.

– Н-нет. Он был моим… – Мои глаза начинают затуманиваться. – Он не был…

– Был.

Прижимаю к вискам кулаки.

– З-заткнись. Не был. Он… он…

– Он похитил тебя. Он морил тебя голодом…

– Он любил меня!

Вытираю мокрые глаза обратной стороной ладони и вижу, что лицо Эвана смягчилось от жалости.

– Он делал тебе больно, Сайерс. Мне очень жаль, но это так. – И внезапно… я пуст. Эван что-то говорит и говорит, но его слова для меня – просто белый шум. Они ничего не значат. – Иногда это пугает меня. Потому что он не был твоим папой, и я не понимаю, как ты сможешь окончательно выздороветь, не признав этого. Ты должен восстать против него. Ты должен…

Я начинаю смеяться.

Это звучит так холодно и издевательски, что Эван замолкает с выражением шока на лице.

– Эван, кто ты такой, чтобы рассуждать об этом? – И хотя он выше меня, мне кажется, будто он где-то далеко внизу и нужно наклониться, чтобы разглядеть его.

– Сайе, я просто пытаюсь…

– Вон из моего дома.

Эван хватает ртом воздух, и по его глазам мне ясно все – то, в каком он смятении, как он обижен. Но потом он трясет головой, будто пытается вытрясти себя из этого состояния, пытается обрести контроль над происходящим.