Робин Роу – Этикет темной комнаты (страница 48)

– Дэниэл? – раздается голос Калеба.

Я не отвечаю, просто лежу на боку, прижав ноги к груди.

Тишина.

Он прошел в свою комнату? Учует ли он нечто странное? Запах рвоты, мыла?

Тишина, тишина, тишина.

А затем:

– ДЭНИЭЛ, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ?

Он знает, он знает, он знает, он знает.

Тяжелые сапоги вышагивают по коридору.

Трясусь, трясусь. «Перестань трястись».

Распахнувшая дверь тяжело ударяется о стену.

– Дэниэл!

Вцепившись в одеяло обеими руками, натягиваю его на голову.

Сапоги стучат по полу.

– Что, черт побери, творится на полу? – Калеб вырывает у меня одеяло. – Ты пролил краску и… Дэниэл? – Его голос становится мягким. – Что не так?

Поднимаю на него глаза – в его взгляде, обращенном на меня, нет ничего, кроме беспокойства.

Но он убил их. Он убил их. Он убил их.

– Меня тошнит. – Я поднимаюсь, и перед лицом у меня появляется мусорная корзина.

На мою холодную спину ложится теплая ладонь.

Почему? Почему он убил их?

Рука гладит меня по спине.

Потому что…

Никто из них не был его настоящим сыном.

Рука исчезает и возвращается с влажным полотенцем. Вытираю им рот.

– Ох, Дэниэл. – Матрас рядом со мной пружинит. – Бедный ребеночек.

Перед глазами у меня все расплывается.

– Т-ты действительно мой папа, да?

– Ну конечно. Что это на тебя нашло?

Подползаю к Калебу и сажусь ему на колени. Он обнимает меня, и я разражаюсь утробными всхлипами.

– Папа. – Он укачивает меня, и я плачу у него на груди. – Пожалуйста, не позволяй никому обижать меня.

– Ни за что. – Он сжимает меня еще крепче. – Никогда никому не позволю тебя обидеть.

И я воспаряю, подобно облаку.

Маленькая лодка в спокойном море, оно так спокойно, что я могу заснуть.

Конечно, он не обидит меня. Я его сын.

Сорок шесть

На пороге Рождество. Елка украшена, мигают гирлянды лампочек. Мои подарки папе лежат под елкой. Три акварели и настольная игра, сделанная из разобранной коробки из-под кукурузных хлопьев. Папа ставит фильм и садится на диван. Я придвигаюсь к нему, и он поднимает руку, чтобы я мог положить голову ему на грудь.

Мы не раз отпраздновали Рождество, и Пасху, и Хэллоуин, но я весь день кое о чем думаю, и мои мысли не дают мне покоя.

– Папа?

– Хм-м?

– А когда у меня день рождения?

Он издает короткий смешок:

– Подарков под елкой тебе недостаточно?

– Достаточно… – Тереблю карман на его фланелевой рубашке. – Но мы никогда не отмечаем мой день рождения.

– Ну, думаю, это потому, что он не так уж и важен.

– Но сколько мне лет?

– Это не должно тебя волновать.

Иногда это смущает меня. Папа не сказал мне, когда падали метеориты, а я-то думал, мы будем смотреть на это вместе, но мы не смотрели, и я задаюсь вопросом, а может, что-то пошло не так. Вернулся я к началу или иду дальше?

Сажусь прямо, чтобы иметь возможность видеть его глаза.

– Так кто я, ребенок или взрослый?

– Ты не взрослый, – смеется он. – Даже близко не взрослый. Перестань волноваться по этому поводу. Я уже говорил тебе, что время – сложная штука. Оно может идти в разных направлениях.

– Но что…

– Дэниэл… – Похоже, он сердится. – Перестань ломать над этим голову.

Со вздохом падаю ему на грудь. Может, так действительно будет лучше.

Папа снова обнимает меня.

– Я люблю тебя, Дэниэл.

Мои веки становятся тяжелыми.

– Я тоже тебя люблю.

Я пока что не хочу засыпать, но мои глаза закрываются.

И я вижу женщину с золотыми волосами.

Она улыбается и ведет меня в золотую комнату с блестящим мраморным полом, похожим на гигантскую шахматную доску. Там стоит елка, такая высокая, что достает до неба. Чулок на каминной доске такой большой, что свешивается до пола. Но имя, написанное на нем… оно неправильное.

Там написано…

– Дэниэл.

Я издаю стон.

Там написано…

– Дэниэл.