Робин Миллер – Неоконченное путешествие Достоевского (страница 56)
Спустя несколько страниц Лодж иронично замечает, что «каждое декодирование – это тоже кодирование». Далее он цитирует свой комический роман «Мир тесен». Герой по имени Моррис Цапп читает лекцию под названием «Текстуальность как стриптиз». Слова Цаппа, как и слова старца Зосимы, приобретают для нас сегодня особое значение. Цапп говорит:
Когда вы мне что-то говорите, я проверяю, правильно ли я вас понял, перефразируя ваше высказывание своими словами, то есть словами, отличными от тех, которые употребили вы, ибо, если я в точности повторю ваши слова, вы станете сомневаться, что я вас правильно понял. Если же я использую
Чтение, конечно, процесс отличный от устной коммуникации… <…>. [По] скольку та же самая аксиома, гласящая, что каждое декодирование – это тоже кодирование, применима к литературному анализу в еще большей степени, чем к обычному устному дискурсу. В обычном устном дискурсе бесконечная цепочка перекодирований может быть прервана действием. Например, если я говорю: «Дверь открылась», а вы отвечаете: «Вы хотите, чтобы я закрыл ее?», а я говорю: «Да, пожалуйста», и вы ее закрываете, то мы довольствуемся тем, что на каком-то уровне мы друг друга поняли. Но если в тексте художественного произведения мы читаем «Дверь открылась», я не могу спросить у текста, что именно он имел в виду, я могу лишь предаваться размышлениям о том, каково значение свершившегося факта: открылась ли дверь под воздействием какой-то силы, ведет ли дверь к раскрытию какой-то тайны, к какой-то цели и так далее [Лодж 2004: 42][229].
Кажущаяся почти издевательской пародия Цаппа на литературную теорию в действительности затрагивает ту же связь идей, присущих актам плагиата, о которых говорилось выше (и даже, по счастливому совпадению, Лодж использует тот же образ открытой двери для указания на сложность достижения согласия о значимости, памяти и значении). В комической форме здесь трактуются те же проблемы доказательства, взаимности и коммуникации, которые интересовали Достоевского.
Хаос и согласованность
Читатели русской литературы обычно замечают, что и Толстой в «Войне и мире», и Достоевский в «Братьях Карамазовых» используют художественную форму для постановки общечеловеческих вопросов – как жить и как верить. Оба писателя ставят эти масштабные вопросы на фоне повседневной реальности, привнесенной из-за пределов романа. Для Толстого первичными явлениями, заимствованными извне, являются исторические лица и события; для Достоевского – политические вопросы, моральные и религиозные дилеммы его времени. И в каждом случае полотно оказывается огромным.
Важно, что оба произведения стремятся постичь природу причинности в локальном, индивидуальном и космическом масштабах. У Пьера Безухова и Алеши Карамазова в поворотные моменты жизни возникает убеждение, что каждый из них – звено в великой цепи бытия. Пьер говорит Андрею:
Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого. Разве я не чувствую, что я в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, – высшая сила, как хотите, – что я составляю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим. Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет дальше и дальше [Толстой 1980: 122].
Зосима время от времени внушает подобные мысли Алеше: «Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой…»; «…ибо все как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь – в другом конце мира отдается…» [Достоевский 14: 267,290]. Алеша вполне усвоил понимание мироздания, внушенное учителем: пав на землю в монастырском саду, он ощутил, как «из бездны… <…>…нити ото всех этих бесчисленных миров божиих сошлись разом в душе его и она вся трепетала, „соприкасаясь мирам иным“» [Достоевский 14: 328].
Эти известные фрагменты имеют важнейшие философские основания, корни и источники. Но не менее важным для нашего сегодняшнего прочтения является то, что и Толстой, и Достоевский, даже когда они исследуют и пытаются изобразить невозможность разграничить сложную необъятность столкновений и взаимодействий между мельчайшими и широчайшими сцеплениями причинности, – оба инстинктивно предчувствуют то, что в наше время называют теорией хаоса. Именно дихотомию между двумя указанными видами причинности рассматривает эта теория:
Лишь новая научная дисциплина могла положить начало преодолению огромного разрыва между знаниями о том, как действует единичный объект – одна молекула воды, одна клеточка сердечной ткани, один нейрон – и как ведут себя миллионы таких объектов.
Понаблюдайте за двумя островками водяной пены, кружащимися бок о бок у подножия водопада. Можете ли вы угадать, каково было их взаимное положение до того, как они обрушились с водопадом вниз? Вряд ли. С точки зрения традиционной физики, только что не сам Господь Бог перемешивает молекулы воды в водопаде. Как правило, получив сложный результат, физики ищут сложные объяснения, и, если им не удается обнаружить устойчивую связь между начальным и конечным состояниями системы, они считают, что реалистичности ради в теорию, описывающую эту систему, должен быть «встроен» элемент случайности – искусственно сгенерированный шум или погрешность. Изучать хаос начали в 1960-х годах, когда ученые осознали, что довольно простые математические уравнения позволяют моделировать системы, столь же неупорядоченные, как самый бурный водопад. Незаметные различия в исходных условиях способны обернуться огромными расхождениями в результатах – подобный феномен называют «сильной зависимостью от начальных условий». Применительно к погодным явлениям это выливается в так называемый эффект бабочки: сегодняшнее трепетание крыльев мотылька в Пекине через месяц может вызвать ураган в Нью-Йорке.
Пытаясь отыскать истоки новой науки в прошлом, исследователи хаоса обнаруживают много предвестников переворота. Однако один из них стоит особняком. Для молодых физиков и математиков, возглавивших революцию в науке, точкой отсчета стал именно эффект бабочки [Глик 2021:13].
Пьер, Алеша, Зосима, Толстой, Достоевский – разве не подтвердили бы они, что эффект бабочки существует? Разве не обращаются они к нам из своих могил или вымышленных миров со словами: «Мы же вам говорили!»
Сегодня надо помнить, что такие несопоставимые области, как русская литература XIX века и теория хаоса, могут питать и, возможно, даже обогащать и преобразовывать друг друга. Разумеется, отрывок из литературного произведения не послужит напрямую доказательством какого-то положения физики, и обратное также невозможно. Но эти области тем не менее могут оказаться и оказываются связаны. Перефразируя Достоевского, эти далекие миры осмысленно «сошлись разом».
Литературные произведения последнего времени, такие как «Аркадия» Тома Стоппарда (1993) или «Копенгаген» Майкла Фрейна (1998), являются творениями, укорененными в сфере согласованного (consilient). В своей новаторской и противоречивой книге «Согласованность» (1998) известный биолог Эдвард Осборн Уилсон утверждает (словами, которые звучат как толстовские, но риторикой аргументации перекликаются с Достоевским), что «величайшим предприятием разума всегда была и будет попытка соединения естественных и гуманитарных наук <…>. Согласованность – это ключ к объединению». Ученый заимствует термин «согласованность» у философа Уильяма Уэвелла, который в 1840 году «первым заговорил о согласованности, буквально о „связывании“ знания путем соединения фактов и основанных на них теорий между дисциплинами, чтобы создать общую основу объяснения». Уилсон предупреждает читателей, что вера в возможность согласованности – метафизическое мировоззрение, «которое нельзя доказать с помощью логики, исходя из первых принципов, или обосновать каким-либо окончательным набором эмпирических тестов» [Wilson 1998: 8–9], но тем не менее задается целью продемонстрировать его истинность. «Эффект бабочки» и возможность согласованности – жизненно важные, даже основные для нас сегодня понятия. Когда мы читаем Достоевского, мы углубляем свое понимание этих современных идей.
Источники
Белинский – Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 12 т. М.: Изд. АН СССР, 1953–1959.
Достоевская 1987 – Достоевская А. Г. Воспоминания ⁄ Вступ. ст., подг. текста и прим. С. Б. Белова и В. А. Туниманова. М.: Правда, 1987.
Достоевский 1972–1990 – Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. ⁄ Под ред. В. Г. Базанова. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1972–1990.
Горький 1951 – Горький М. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 14. М.: ГИХЛ, 1951.
Гюго 1956 – Гюго В. Собр. соч.: В 15 т. Т. 14. М.: ГИХЛ, 1956.
Де Квинси 2011 – Де Квинси Т. Исповедь англичанина, любителя опиума ⁄ Пер. с англ. М.: Эксмо, 2011.
Диккенс 1959 – Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. ⁄ Под общ. ред. А. А. Аникста и В. В. Ивашевой. Т. 12. М.: ГИХЛ, 1959.