Робин Миллер – Неоконченное путешествие Достоевского (страница 27)
Каждый из этих четырех притчевых фрагментов у Достоевского (история Мышкина «насчет веры», рассказ Достоевского о «мужике Марее», краткие беседы Зосимы с пятью верующими бабами, легенда Грушеньки о луковке) представляет собой мощное переплетение хорошо продуманных повествовательных стратегий непревзойденного романиста, прекрасно знающего вкусы, реакции и привычки своих читателей, и в то же время – глубоко верующего православного человека, который стремится, подобно Зосиме и Алеше, рассеять семена Божьего мира (то есть слова) по всему миру земному. Эти притчи представляют собой моменты, когда писатель с помощью риторики своих персонажей и собственного умения упорядочивать события и манипулировать контекстом оживляет, переосмысляет, изменяет и реконструирует православное наследие, делая его с помощью современной художественной литературы актуальным и необыкновенно выразительным.
Глава 5
Трансформации, разоблачения и признания Руссо в «Бесах»
…ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого
Его <читателя> дело – собрать воедино все элементы и определить, каково существо, которое они составляют; вывод должен быть сделан им самим…
Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия – все это годится разве для воробьев, а не для общества человеческого. Но так как будущая общественная форма необходима именно теперь, когда все мы наконец собираемся действовать, чтоб уже более не задумываться, то я и предлагаю собственную мою систему устройства мира. <…> Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом.
<ОНА:> Что это вас не видно, дорогой друг? Я беспокоюсь о вас. <…>…вы не были уже целую неделю. Если б мне не сказали, что вы в добром здоровье, я подумала бы, что вы хвораете. Боже мой! Что же с вами? У вас нет никаких дел и огорчений, иначе – льщу себя этой надеждой – вы тотчас же пришли бы поделиться ими со мной. Значит, вы больны!
Успокойте меня поскорее, прошу вас. Прощайте, дорогой друг; и пусть это «прощайте» принесет мне от вас «добрый день».
<ОН:> Я еще ничего не могу сказать вам. Жду, когда буду лучше осведомлен, и это случится рано или поздно. Пока будьте уверены, что обвиненная невинность найдет пламенного защитника и клеветники раскаются, кто бы они ни были.
<ОНА:> Знаете, ваше письмо пугает меня! Что вы хотите им сказать? Я перечитала его раз тридцать. Право, ничего не понимаю.
<ОН:>…знаете ли вы, как искуплю я свои ошибки в течение недолгого времени, которое мне еще осталось провести возле вас? Я сделаю то, чего не сделает никто, кроме меня, – откровенно скажу вам все, что о вас думают в свете. <…> Несмотря на мнимых друзей, вас окружающих, после моего отъезда можете проститься с правдой: вы уж не найдете никого, кто бы сказал ее вам.
<ОНА:> Я не поняла вашего утреннего письма; я сказала вам это, потому что это правда. Сегодняшнее вечернее понимаю; не опасайтесь, чтобы я стала когда-нибудь отвечать на него: я постараюсь поскорее забыть его.
Степан Трофимович Верховенский, всерьез поссорившись с Варварой Петровной Ставрогиной, готовится навсегда бросить свою
Действительно, между героями Достоевского и авторами процитированных строк есть несомненное сходство. Волевая женщина средних лет пишет сентиментальному и робкому мужчине того же возраста. Она раздражительна. Его беспокоят воображаемые заговоры и преследования. Она явно некрасива; он, как это ни смешно, гордится своей привлекательностью для женщин. На протяжении всей истории их отношений его роль скорее женская, ее – мужская. Она даже поддерживает его материально. Он живет в уголке ее усадьбы, и письма, которые они пишут друг другу, в лучшем случае пересекают разделяющий их парк. Перед нами своего рода госпожа д’Эпине и Жан-Жак из «Исповеди» (1765).
Диалог Достоевского с Руссо, как уже упоминалось, прослеживается во всем творчестве русского писателя. В своих сочинениях Достоевский чередовал язвительную полемику с «Жан-Жаком» из «Исповеди» и возмутительные пародии на него. «Униженные и оскорбленные», «Записки из подполья», «Преступление и наказание», «Идиот», «Сон смешного человека» и «Подросток» содержат полемику и пародии, открыто направленные против Руссо [Howard 1981][99]. В «Бесах» исповедь Ставрогина, отпечатанный текст которой читает архиерей Тихон, включает один из важнейших у Достоевского нравственно-критических анализов как самой «Исповеди» Руссо, так и шире – жанра письменной исповеди. Л. П. Гроссман первым отметил в замечательной статье «Стилистика Ставрогина» значительную роль Руссо в исповеди Ставрогина [Гроссман 1928:1,141–143]. После выхода этой работы многие ученые продолжали исследовать присутствие Руссо в «Бесах». Так, Брайан Волфсон в увлекательной статье «Cest la faute a Rousseau[100]: одержимость как художественный прием в „Бесах"» указывает на присутствие многих черт Руссо в образе Ставрогина и убедительно доказывает, что глава «У Тихона» – «неотъемлемая часть текста романа» [Wolfson 2001: 97][101]. Он подчеркивает связь между тем, что написал Ставрогин, и «Исповедью»:
Главное возражение Тихона, похоже, имеет моральную природу: написанное Ставрогиным вдохновлено не потребностью покаяния, а сильным желанием оправдаться. <…> Предположение, что намерения Ставрогина могут быть столь же отвратительными, как и его грамматика, просто развивает формулировку, уже присутствующую в рукописи Ставрогина – в отрывке, который риторически связывает руссоистскую исповедальную форму и порок самоуничижения [Wolfson 2001: ЮЗ][102].
Всегда непросто писать об источниках, влияниях и литературных трансформациях по отношению к произведениям Достоевского: отдельный вымышленный эпизод, если он вообще имеет какие-либо источники, как правило, восходит как минимум к двум, если не более, источникам. Так, например, знаменитая сцена самоубийства Кириллова имеет жутковатое сходство с аналогичной сценой в главе 51 «Мартина Чезлвита» Чарльза Диккенса. Но столь же тревожное ощущение сходства вызывает и чтение «Последнего дня приговоренного к смертной казни» Виктора Гюго [Babel-Brown 1978: 120][103]. В «Идиоте» рассказ Фердыщенко о краже трех рублей со стола хозяйки и об обвинении в содеянном ее служанки Дарьи восходит, с одной стороны, к знаменитому эпизоду с Марион из второй книги «Исповеди» Руссо, а с другой – к произведению самого Достоевского: фрагменту в «Преступлении и наказании», где Лужин пытается обвинить Соню в краже денег, которые он коварно подсунул ей в карман, – это еще одна сцена со скрытым присутствием Руссо. Все эти эпизоды говорят, среди прочего, о вытесненном желании.
Точно так же исповедь Ставрогина в «Бесах» содержит явные отголоски исповедей Валковского в «Униженных и оскорбленных» и Подпольного человека в «Записках из подполья». Примечательно, что все три исповеди основаны на одном источнике – книге Руссо[104]. Более того, Ставрогин намеревался «случайно» сделать свой текст доступным не нескольким, а множеству читателей, которые решат ее прочесть. К тому моменту, когда Тихон читает текст его исповеди, он уже напечатан, и Ставрогин, вытаскивая листы из кармана, говорит Тихону: «Вот листки, назначенные к распространению… <…> Если прочтет хоть один человек, то знайте, что я уже их не скрою, а прочтут и все» [Достоевский 11: 12]. Руссо сходным образом стремился навязать миру свои «Диалоги» (продолжение «Исповеди»). После безуспешной попытки возложить их на главный алтарь Нотр-Дама, он подарил экземпляры Этьену Кондильяку и заезжему англичанину, а затем попытался раздавать прохожим листки, в которых просил всех французов услышать его голос [France 1979: 8].
Еще в романе «Униженные и оскорбленные» (1861) Достоевский прямо связал жанр литературной исповеди с актами непристойного разоблачения (раздевания) и мастурбации. В дальнейшем он неоднократно указывал на такую связь. Возможно, это обусловлено культурой его времени, хотя позиция Достоевского радикальнее: он неоднократно намекал, что литературная, чисто светская исповедь представляет собой одновременно акт приватного самоудовлетворения и непристойный акт саморазоблачения перед другими. Томас Лакер начинает свою книгу «Секс в одиночестве: культурная история мастурбации» с утверждения, что «современную мастурбацию можно датировать с редкой для истории культуры точностью» [Laqueur 2003: 13]. Эта практика была, как выразился Стивен Гринблатт, «творением эпохи Просвещения» [Greenblatt 2004: 7]. В более ранние исторические периоды мастурбация хотя и осуждалась, но не ассоциировалась со столь большой опасностью для общества и безнравственностью. И в книге Лакера, и в написанной на нее рецензии Гринблатта интереснее всего оказывается связь между мастурбацией, художественной литературой и чтением. Гринблатт красноречиво подчеркивает эту важную зависимость: