Робин Миллер – Неоконченное путешествие Достоевского (страница 19)

Здесь особенно любопытно то, что Достоевский представляет своего крестьянина-убийцу человеком, совершающим внезапный переход – бредовое обращение (или извращение) – в состоянии темного духовного опьянения. Человек пристрастился к своей идее, и духовное опьянение, бред приводит его к преступлению, к «перескакиванию черты». Таким образом, как убедительно демонстрирует Франк, Раскольников связан с этими крестьянами-убийцами. В силу того что герой впадает в сходное с ними состояние «опьянения», он оказывается, возможно, самым главным «пьяницей» в (не)написанном романе «Пьяненькие». Тема алкоголя и зависимости от него весьма актуальна для современных студентов. Изображение этих проблем у Достоевского как в замысле «Пьяненьких», так и в окончательном тексте «Преступления и наказания» – тонкое, непредсказуемое и далеко не шаблонное. При всей идеологической необычности толкования «Преступления и наказания» Толстым, оно в этом отношении чрезвычайно точно:

Истинная жизнь Раскольникова совершалась не тогда, когда он убивал старуху или сестру ее. Убивая самую старуху и в особенности сестру ее, он не жил истинною жизнью, а действовал как машина, делал то, чего не мог не делать: выпускал тот заряд, который давно уже был заложен в нем. <…> Истинная жизнь Раскольникова происходила… в то время, когда он даже и не думал о старухе, а, лежа у себя на диване, рассуждал вовсе не о старухе и даже не о том, можно ли или нельзя по воле одного человека стереть с лица земли ненужного и вредного другого человека… <…> Вопросы эти решались… когда он не действовал, а только мыслил, когда работало одно его сознание и в сознании этом происходили чуть-чуточные изменения [курсив мой. – Р. М.]. И вот тогда-то бывает особенно важна для правильного решения возникающего вопроса наибольшая ясность мысли, и вот тогда-то один стакан пива, одна выкуренная папироска могут помешать решению вопроса, отдалить это решение, могут заглушить голос совести, содействовать решению вопроса в пользу низшей животной природы, как это и было с Раскольниковым [Толстой Тк 280][68].

Хотя Толстой, вероятно, не знал о намерении Достоевского написать роман под названием «Пьяненькие», он, похоже, согласился бы с тем, что Достоевскому все-таки удалось написать этот роман, хотя и под другим названием.

Второй момент в творческой истории романа, значимый для его понимания, – то, что Достоевский изначально задумал его как перволичное повествование, включавшее, судя по авторским заметкам, все те приемы двойственной точки зрения и амбивалентного отношения к читателю, которые были представлены в повести «Записки из подполья» (1864)[69]. По мере чтения первой части романа студенты могут выявлять и обсуждать оставшиеся там следы рассказа от первого лица: большая часть повествования доходит до нас через диалоги, важные обрывки подслушанных разговоров, внутренний монолог героя, сны, а также через чтение и последующее деконструирование Раскольниковым письма от матери (подробнее об этом будет сказано ниже). Первая часть романа представляет собой своего рода учебный компендиум стратегий рассказывания от первого лица, хотя повествование и ведется от третьего. Как только Достоевский «открыл» третьеличного рассказчика, он описал его в своих рабочих тетрадях следующим образом: «Перерыть все вопросы в этом романе. Но сюжет таков. Рассказ от себя, а не от него. Если же исповедь, то уж слишком до последней крайности, надо все уяснять. Чтоб каждое мгновение рассказа все было ясно» [Достоевский 7:148]. Писатель почему-то связал здесь необходимость ясности с имманентной перволичному повествованию исповедальностью – логически неочевидно, почему, если это «исповедь, то уж слишком до последней крайности, надо все уяснять». Тем не менее, как мы видим, автор в то время полагал, что это оправданный шаг.

Мысли, отразившиеся в приведенном фрагменте, далее получают развитие: если это не исповедь героя, а повествование от лица автора, то должна измениться форма всего текста:

Рассказ от имени автора, как бы невидимого, но всеведущего существа, но не оставляя его ни на минуту… <…> Но от автора. Нужно слишком много наивности и откровенности [подразумевается, что именно рассказ от первого лица требует этих качеств. – Р. М.].

Предположить нужно автора существом всеведующим и не погрешающим, выставляющим всем на вид одного из членов нового поколения [Достоевский 7: 149; 146].

Мы не можем сказать точно, когда именно Достоевский перешел от первого лица к третьему, но знаем, что это произошло где-то в конце осени – начале зимы 1865 года, скорее всего, в ноябре.

Более того, в письмах, написанных до ноября этого года, Достоевский постоянно называл свое незавершенное произведение «повестью»; затем оно стало «романом». Так смена повествовательной инстанции совпала с более общим переходом – от повести к роману. Особенно интересно, что уже в первом упоминании о будущем «Преступлении и наказании» Достоевский описал это произведение как текст о молодом человеке, поддающемся незавершенным идеям, витающим в воздухе. В сентябре 1865 года он написал Каткову, что действие повести «современное, в нынешнем году», и что он повествует о молодом человеке, поддающемся «некоторым странным „недоконченным“ идеям, которые носятся в воздухе» [Достоевский 28-2: 136]. В этом письме, содержащем подробное описание сюжета, а также и в другом, составленном в те же дни и адресованном другу Достоевского А. Е. Врангелю, писатель называл свое произведение «повестью» [Там же: 136–138, 139–140]. Однако в письмах, датированных ноябрем 1865 года, жанровое обозначение меняется: повесть становится «романом», и это обозначение сохраняется в письмах в дальнейшем (см. письмо Врангелю от 8 ноября: [Достоевский 28-2: 141]).

Любопытно, что в феврале 1866 года Достоевский писал Врангелю о работе над произведением следующее: «В конце ноября было много написано и готово; я все сжег; теперь в этом можно признаться. Мне не понравилось самому. Новая форма, новый план меня увлек, и я начал сызнова» [Там же: 150]. Тем не менее, как мы видим из других его писем и из рабочих тетрадей (хотя записи в них и трудно датировать), важное концептуальное изменение произошло на деле в начале ноября, когда писатель начал называть свое произведение романом. Более того, Франк указывает, что, выбрав повествование от третьего лица, Достоевский «начал переписывать с нуля; но не сжег, как писал Врангелю в феврале 1866 года, все, написанное ранее. Напротив, он легко смог включить разделы более ранней редакции в окончательный текст… просто переводя их из первого лица в третье» [Frank 1995: 93].

Почему Достоевский решил сделать столь важный шаг – обратиться к третьеличному повествованию? Отказавшись от исповеди, ушел ли он в какой-то степени от характерной для психики Раскольникова клаустрофобной атмосферы? Писатель чувствовал, что нужно было как-то прояснить читателю сознание героя изнутри, но сделать это оказалось невозможно. Самым важным, на мой взгляд, было то, что по некой неизвестной причине переход к третьему лицу освободил автора от поставленной им самому себе задачи – четко определить главную причину ужасного преступления Раскольникова. Одновременно с новой системой повествования он отложил эту задачу. В предыдущих рабочих тетрадях Достоевский неоднократно задавался вопросом, почему Раскольников совершил убийство. Возможных мотивов – вокруг которых также можно сфокусировать обсуждение в студенческой аудитории – было много: здесь и «загадка отца Горио» (которую Достоевский сокращал до «идеи Растиньяка»), и желание Раскольникова проверить себя – является ли он «необыкновенным человеком» (Наполеоном) или «вошью», и ужасный груз семейной ситуации, и обнищание в буквальном смысле, и, наконец, дьявол, – список возможных мотивов можно продолжить.

Как ни странно, резкий сдвиг повествовательной перспективы произошел параллельно существенной концептуальной перемене в создании как самого романа, так и его героя. Пока произведение создавалось от первого лица, Достоевского, казалось, больше интересовал определенный ответ на вопрос, почему Раскольников совершил убийство: ему нужна была причина, которая перевесила бы все другие. Он записывал: «ГЛАВНАЯ АНАТОМИЯ РОМАНА. <…> Непременно поставить ход дела на настоящую точку и уничтожить неопределенность, т. е. так или этак объяснить все убийство и поставить его характер и отношения ясно» [Достоевский 7: 141–142]. Ранние тетради свидетельствуют о том, что автор не мог сам разобраться в клубке конкурирующих мотивов преступления, где ни одна конкретная причина не могла считаться первичной или достаточной.

Введение третьеличного повествователя, способного пребывать одновременно как бы и внутри, и вне сознания Раскольникова, загадочным и нелогичным образом побудило Достоевского иначе взглянуть на проблему причин преступления. Он освободился от необходимости «уничтожить неопределенность» и «объяснить все убийство». Повествование от третьего лица позволило Достоевскому принять весь клубок мотивировок вместо того, чтобы пытаться его распутать. Множественность причин преступления в их совокупности и составляет суть как романа, так и характера Раскольникова.