Робин Кирман – Конец заблуждениям (страница 17)
Почти каждый вечер в течение следующих недель Дункан ждал ее после репетиций, сначала делая вид, что занят своей работой, однако затем отказался от притворства. Он нервничал в ее присутствии, его руки были засунуты в карманы, когда они шли рядом. Но почему? Неужели он не видит, какой он замечательный? Дункан, казалось, не сознавал, что он, например, красив. Его темные волосы, убранные с задумчивого, прекрасного лица, красные губы, в которые он впивался зубами, когда напряженно думал. Не признавал он и своего собственного таланта, того, насколько редким даром он обладал – умением извлекать красоту из воздуха.
Когда Дункан музицировал, в нем чувствовалась мальчишеская легкость, непохожая на ту серьезность, с которой он обычно говорил. Пока они шли и беседовали, возникали долгие паузы, во время которых он обдумывал свое мнение и искал подходящие слова, и Джина заполняла их своим щебетанием. Она явно была более дерзкой, но видела, что Дункан не возражает против этого. На самом деле ему становилось легче, когда она вмешивалась, пока он пытался ответить на какой-то вопрос, например, что он собирается делать со своей жизнью – вопрос, который Джина подняла, не предполагая, что это введет его в ступор. Дункан учитывал все факторы – желания своих родителей, свое чувство долга, свое представление о том, что является респектабельным, – пока она запросто не высказала свое мнение:
– Единственный смысл жизни – следовать своей страсти.
– А что ты думаешь на самом деле? – смеясь, ответил Дункан, и Джина почувствовала, как он благодарен ей за то, что она интересуется его желаниями, за то, что ненадолго затмила множество удушающих голосов в его голове. Если она и принесла ему облегчение, вероятно, он смог произвести на нее такой же эффект. Она обнаружила, что чувствовала легкость с ним с самого начала и с течением времени эта легкость становилась только очевиднее. Дункан был так очарован ее смелостью, что она почувствовала себя еще смелее. Стало просто рассказывать ему о вещах, в которых она не позволяла себе признаться никому, даже Вайолет, – например, о своем навязчивом желании иметь ребенка. Вайолет, считавшая семейную жизнь тюремным заключением, съежилась бы, узнав, что Джина фантазировала о беременности с тех пор, как была девочкой. Увидев мать и ребенка вместе, она чувствовала боль, а иногда просто сама по себе, без причины, представляла сцены, которые она разделила со своей матерью, но по-своему. Она брала бы свою маленькую девочку купаться и позволяла маленькому тельцу прижиматься к ней. Она бы научила ее плавать и танцевать и всем этим маленьким, милым детским навыкам: как завязывать шнурки на ботинках, читать, прыгать через скакалку.
Джина не сообщила Дункану, что стоит за ее желанием, лишь мимоходом упомянула о материнстве и своей маме, но ей показалось, что Дункан уловил скрытые за этим чувства. После того, как она открылась ему, он задумался и потянулся, чтобы взять ее за руку.
После этого единственного прикосновения Дункан не осмеливался дотронуться до нее снова, так что однажды ночью, стоя у порога общежития, Джине пришлось обнять его самой и встать на цыпочки, чтобы поцеловать. Это был именно тот поцелуй, на который она надеялась, чувственный, объединяющий, как тогда, когда она танцевала, а он играл. Он крепко прижал ее к себе, но через некоторое время они оба задрожали от холода и ощущения важности происходящего.
Ее смелость, казалось, медленно разжигала в нем решительность. Рассудительный Дункан стал более романтичным, импульсивным. Он начал появляться у ее двери с неожиданными приглашениями – на выступления в кампусе или в кино в городе, на все, о чем она случайно упомянула, что ей было интересно; его стиль свиданий был гораздо более интересным, чем у других парней в кампусе, которые просто появлялись в комнатах девочек, чтобы провести время вечером. Он даже попытался сблизиться с друзьями Джины, хотя Вайолет с самого начала ясно дала понять, что он кажется ей подозрительным. Специализировался на экономике, дружил с таким парнем, как Блейк Флурной, который являлся смесью шовиниста и консервативного материалиста, против которых Вайолет агрессивно выступала:
– Как ты можешь хотеть такого парня? Он даже не художник.
– Он именно что художник, – настаивала Джина. – Он блестящий человек. Он просто еще ищет себя. И он меняется.
Два выходных спустя Дункан подтвердил эту надежду, когда пришел к ее двери с приглашением на концерт.
– Выступает женщина, которая давала мне в детстве уроки игры на пианино. Лилиан. Она первый человек, который решил, что у меня есть талант, поэтому моя мать, разумеется, тут же уволила ее. – Он мрачно улыбнулся, затем снова стал серьезным. – В каком-то смысле она напоминает мне о тебе или указывает мне путь к тебе, вдохновляя меня.
– Сходим, конечно, – согласилась Джина, довольная тем, как Дункан проявлял себя в музыке, ослабляя свою жесткую преданность учебе, и тем, как она влияла на него. Теперь ей предстояла встреча с другой женщиной, которая поощряла его задолго до нее и, вероятно, тоже возбуждала его фантазии. Легкий укол зависти, который почувствовала Джина, более чем соответствовал ее любопытству.
В субботу они сели на поезд до Манхэттена и оказались в маленькой комнате библиотеки, где проходил концерт. Учительница была старше, чем казалась по описаниям Дункана, с проседью в волосах и в очках, которые скрывали пару теплых, красивых глаз. Когда они встретились после шоу, Лилиан обняла Дункана с такой очевидной привязанностью, что Джина могла бы взревновать, если бы не чувствовала, как важна для него и насколько счастливой другая женщина считает ее по этой причине.
– Он необыкновенный человек, – сияла Лилиан, и Джина была уверена, что это правда. Это было ясно по тому, каким застенчивым и благодарным он казался рядом с ними обеими, и по тому, как мило он играл за чашкой кофе с маленькой дочерью Лилиан, девочкой пяти лет, восхищенной им и буквально прилипшей к нему. Поскольку было уже слишком поздно и они не успевали на поезд, Лилиан пригласила Дункана и Джину погостить в ее тесной квартире в Чайнатауне. Свернувшись калачиком на футоне[16], Дункан признался Джине в том, о чем раньше стеснялся говорить:
– Та первая пьеса, которую я исполнил в Вулси-холле… Я написал ее для тебя.
Джина повернулась и недоверчиво посмотрела на него.
– Но ты еще даже не знал меня.
– Но я тебя видел. И пока думал о тебе, в голове сама собой возникла эта музыка. Я подумал, что если скажу тебе это, ты можешь решить, что я сумасшедший.
– Ты сумасшедший, – смеясь, сказала она, не показывая, как сильно это взволновало ее. Как же она обрадовалась, узнав, что Дункан, с его аргументированными и взвешенными доводами по любому вопросу, его прагматичными планами на будущее, Дункан, который (она боялась этого), возможно, слишком рассудителен для нее, тоже оказался немного безумным! Конечно, каждый из них должен был быть немного сумасшедшим, чтобы так страстно влюбиться. Без страсти не могло быть ни искусства, ни любви, а они собирались строить свою жизнь и на том, и на другом. Они собирались создать историю любви, которая оказалась бы больше и смелее, чем та, которую они могли представить порознь.
Глава шестая
Дункан проснулся от стука в дверь. Все еще находясь в полусне, он крикнул:
– Кто это? Кто там?
–
Поначалу он решил, что это происходит не на самом деле, что это ночной кошмар, выдумка его подсознания, возникшая на фоне образов и идей, которые он каким-то образом перенял от своей матери. Чувство вины и мания преследования, полицейские, кричащие с сильным немецким акцентом, и он в постели с прелестной Джиной, что само по себе являлось своего рода преступлением.
–
Дункан вскочил. Он стоял и дрожал, ища выход. Их гостиничный номер находился на верхнем этаже, лезть в окно не вариант, особенно учитывая, что рядом Джина, обеспокоенно глазеющая на него и не понимающая, что случилось и почему полиция стучится в их номер, а муж выглядит таким испуганным и виноватым.
Дункан сделал несколько шагов к двери и остановился, стараясь успокоить дыхание и подчиниться судьбе. Вот он, момент, который должен был в конце концов наступить в том или ином отеле. Такой финал казался подходящим наказанием за то, что он был жаден до своего счастья. Тогда совесть Дункана настолько завладела его сознанием, что ему не пришло в голову искать другие объяснения происходящему, более правдоподобные или более приземленные, пока он не услышал сзади голос Джины:
– Полиция. Должно быть, портье отеля позвонил по поводу нападения.
Дункану пришлось сделать над собой усилие, чтобы сконцентрироваться. Инцидент с пьяницей из поезда! Может, все дело в этом?
Он открыл дверь, вошли два офицера – высокая женщина с крючковатым носом и лысый мужчина с рыжими усами.
– Вы Дункан Леви?
– Да, это я. – Он пытался сохранять спокойствие, хотя его удивил тот факт, что офицер знал его имя. Мужчина скептически посмотрел на него.
– Мы сожалеем, что врываемся к вам. Но нам сообщили, что вы стали жертвами нападения прошлой ночью.