Робин Кирман – Конец заблуждениям (страница 16)

Джина, конечно, знала о Вайолет, хотя их творческие интересы пересекались нечасто, но на втором курсе она заметила, что Вайолет приходит на танцевальные представления и появляется после репетиций. Причиной была веснушчатая брюнетка по имени Бетт, с которой Вайолет продолжала дружить после окончания колледжа. В октябре того года Джина и Бетт вместе участвовали в шоу, организованном студентом-хореографом. Сценограф разработал систему с экранами, освещенными сзади, благодаря которой танцоры казались силуэтами. Приспособление сработало во время репетиции, но во время второго представления один из экранов был слегка сдвинут и оказался слишком близко к горячему свету. Видимо, они были сделаны из очень тонкой сухой бумаги и соединены легковоспламеняющимся клеем, так что через несколько секунд появился дым, а затем вспыхнуло пламя. Зрители ахнули, а несколько танцоров убежали за сцену. Лишь у Джины хватило смелости вернуться с огнетушителем – после чего она продолжила танцевать. Никакое вторжение из реальности не могло разорвать ее связь с искусством. Зрители сидели, пораженные исключительной силой ее духа, заманенные обратно в иллюзию, в то время как танцоры один за другим снова окружали эту миниатюрную девушку.

В следующий раз, когда Вайолет пришла на урок танцев, чтобы встретиться с Бетт, она заговорила с Джиной.

– Вот это шоу ты устроила на прошлой неделе! – воскликнула она, дергая Джину за рукав. Та лишь пожала плечами с понимающей, даже кокетливой улыбкой.

– Разве маленький огонек может остановить представление?

Вайолет изучала Джину, накрашенные зеленым глаза были неподвижны.

– Честно говоря, я всегда считала, что ты слишком нормальная, но я ошибалась. Теперь я вижу в тебе что-то… что-то по-настоящему сумасшедшее.

Вайолет ухмыльнулась, обнажив крупные зубы с заметной щербинкой – недостаток, который, по мнению ее родителей, в их кругах было лучше не исправлять.

Джине на секунду показалось, что это оскорбление. Было время, когда ее возмутило бы, что ее назвали сумасшедшей, но теперь, услышав это от Вайолет, она почувствовала облегчение: ее приняли, заметили. Она ощущала в себе что-то необычное, но не считала это каким-то даром, пока об этом не сказала Вайолет.

– Мы собираемся в Нью-Йорк на эти выходные, – бросила Вайолет с небрежным видом. – Присоединишься?

– С удовольствием, – ответила Джина, чувствуя непреодолимое желание оставить позади защищенный мир кампуса и отправиться на разведку. – Хотя мне негде там остановиться.

Вайолет заверила, что у нее есть место, которым Джина могла бы свободно пользоваться:

– В любое время.

Приглашение уже несло в себе ощущение будущих приключений. В городе Вайолет повела Джину в центр на танцевальное представление. Театр находился на пересечении Первой авеню и Девятой улицы – простой зрительный зал с колоннами, местами загораживающими обзор. Снаружи здание было из красного кирпича, институциональное – совсем не походило на театр. Как Джина потом выяснила, раньше в нем размещалась государственная школа.

Шоу, которое она увидела той ночью, сначала смутило, а затем и удивило ее. Казалось, оно разрушило все ожидания, которые связывали ее. Танцоры выглядели такими непохожими друг на друга, высокие и низкорослые, долговязые и толстые – все в разных костюмах, которые вполне могли бы быть их настоящей одеждой. Временами они прекращали танцевать, садились и даже разговаривали друг с другом или со зрителями – у танцоров есть голоса! – и в спектакле были движения, которые делались с ошибками и которые, как поняла Джина, предназначены для того, чтобы выглядеть именно так, чтобы подорвать непогрешимость танцоров, вызвать у зрителей сомнение, которое затем было бы высмеяно каким-нибудь виртуозным актом. В ту ночь все представление о танцовщице, о том, что такое танцовщица, повисло в воздухе, и Джина почувствовала себя одновременно неуверенной и изумленной.

– Это было невероятно, – призналась она подруге после шоу, хотя Вайолет была менее впечатлена.

Джине потребовалось много времени, чтобы понять предысторию такой работы, как много было позаимствовано у других, более значительных фигур в мире танца, однако ничто из этого не изменило того удивления, которое она испытала в ту ночь, когда была еще слишком молода и не образована, чтобы сформировать более взвешенную реакцию. Взвешенные реакции могли прийти позже – а в тот момент ей было необходимо удивляться.

– В любом случае это было невероятно! – с энтузиазмом настаивала Джина, схватив свою новую подругу за руку. – Я хочу когда-нибудь танцевать так же.

– Я уверена, ты сможешь все. – Вайолет была впечатлена решимостью Джины и ее мечтательностью. – Уже вижу тебя через несколько лет, мягко прогибающей весь мир под себя.

Джина рассмеялась, одновременно радостно и виновато, чувствуя зависть Бетт оттого, что происходило между ними, оттого, что Джина произвела на Вайолет такое впечатление. Случилась перемена, магнетическая дружба, прочно связавшая двух молодых девушек вместе. После представления Вайолет увезла Джину и Бетт на вечеринку, куда-то на запад. Единственная маленькая лампа над столиком с напитками освещала далеко не все пространство, так что по краям комнаты люди исчезали в темноте. Время от времени Вайолет подходила, брала Джину за руку, чтобы представить ее хореографу или объявить, что только что мимо них прошла Лори Андерсон[13]. «Это Эрик Богосян?»[14] «О… боже мой, это Грейс Джонс?»[15] В темноте было почти невозможно с какой-либо определенностью разглядеть лица. Все в комнате выглядели как знаменитости, все излучали ауру значимости. Даже уродливые люди казались великолепными.

Если Вайолет намеревалась открыть Джине путь на сцену, то ей это удалось. К концу вечера Джина поверила, что такой танцовщице, как она, просто негде быть, кроме как в Нью-Йорке, работать там, где работали эти люди, жить на чердаке, подобном тому, в котором жили родители Вайолет, с открытыми балками, голым кирпичом и светом, проникающим сквозь белые занавески.

Джина ясно видела свое будущее, представляла, как должно выглядеть следующее десятилетие. Единственной частью, которую она еще не заполнила, был Дункан.

Возможно, это была чистая случайность, что через неделю после того, как она присоединилась к Вайолет в Нью-Йорке, Джина была приглашена студентом-хореографом послушать композицию коллеги-второкурсника. Она нашла музыку прекрасной, а также была очарована мальчиком на сцене: застенчивым, красивым, серьезным, которого она почему-то никогда раньше не видела. Хотя, пожалуй, видела. Это было мимолетно, прошлой весной, в репетиционном зале, где она осталась, чтобы опробовать идею. Когда Джина танцевала, она заметила, что за ней наблюдает незнакомец, и вот теперь он снова здесь, полгода спустя, больше не скрытый в темноте, а в центре внимания, в центре сцены.

У нее было предчувствие насчет Дункана. Она не могла точно сказать, к чему это приведет, но в ней пробудилось некоторое любопытство – достаточное, чтобы убедить своего друга-хореографа нанять Дункана для сочинения музыки под танцевальное представление, которое он готовил. Дункан согласился, но в первый день, когда он должен был присоединиться к репетиции, у него сдали нервы, и он пришел пораньше, чтобы передать свои извинения и отказаться от работы. На месте была только Джина.

– Я не могу… я никогда не делал ничего подобного, – застенчиво признался он.

Еще как может! Джина чувствовала, что этот молодой человек, которого она видела исполняющим свою экстраординарную пьесу, обладал гораздо большим талантом, чем признавал или даже сознавал в себе. В его внезапном опасении она разглядела что-то новое – в Дункане говорил критический голос, мешавший ему быть великим музыкантом, который недавно так восхитил ее.

– По крайней мере, можно попытаться. В этом ведь нет ничего плохого? Я имею в виду – что, если я смогу помочь?

Произнося это, Джина была не слишком уверена, как именно может помочь, но осознавала, что Дункан нуждается в поддержке. Девушка почувствовала, как в ней шевельнулось желание подстегнуть его. И поэтому она тут же сочинила историю о пианисте, который придумывал музыку, наблюдая за репетициями танцоров (на самом деле она не знала ни одного композитора, но это казалось достаточно правдоподобным).

Джина танцевала тем утром для него – сольное выступление с атмосферой опасной интимности. Может быть, причиной была странная нервозность, возникшая в ней: ей нравился этот мальчик, она хотела понравиться ему, и поэтому его мнение имело значение – или, может быть, это был параллельный страх, который она чувствовала в Дункане, риск, на который он шел, играя для нее. По мере того, как Дункан играл, он, казалось, становился все увереннее, и она была удивлена тем, как выбранные им ноты соответствовали всему, что она делала. Сначала это было несовершенно – она сочла необходимым скорректировать свое движение или предложить ему подстроиться под него, но вскоре все стало автоматическим и инстинктивным. Мелодия словно отслеживала ее движения, поддерживала ее. Джина была поражена, не зная, что это значит, этот бессловесный резонанс между ними, но потом она не могла выбросить этот опыт из головы. Танцы были ее единственным спасением – до Дункана.