Робин Хобб – Драконья гавань (страница 97)
– Ты имеешь в виду, пока до него еще не добрался Гест. Пока Гест не добрался до нас обоих.
Элис подняла руку и потерла лоб. Этот жест позволил ей на мгновение прикрыть глаза, чуточку побыть наедине с собой и своими мыслями. На самом деле не вполне справедливо винить во всем Геста. Не так ли? Их с Седриком пути разошлись еще до того, как он появился и воссоединил их судьбы столь причудливым образом. Элис попыталась вспомнить, как относилась к Седрику прежде. В те годы, когда они почти не общались, она вспоминала о нем с нежностью. Улыбалась своей девичьей влюбленности в него. При случайной встрече, на рынке или в гостях у общих друзей, она всякий раз искренне радовалась и тепло приветствовала его.
Общество Седрика, медленно осознала Элис, было единственной светлой стороной ее брака с Гестом. Она попыталась представить, на что походили бы последние несколько лет, не будь его рядом. Что, если бы она оказалась в доме Геста без Седрика, без его заботы и застольных бесед? Это он, припомнила Элис, советовал Гесту, что ей подарить, и только выбранные им книги и свитки делали ее жизнь сносной. В каком-то смысле Элис с Седриком были парой зверей, угодивших в одну ловушку. И если Седрик отчасти и виноват в том, что она оказалась во власти Геста, он хотя бы сделал все возможное, чтобы как-то скрасить ее существование.
И он помог ей отстоять право на это путешествие. За что и поплатился.
Целая цепь событий привела ее к встрече с Лефтрином. Привела к тому, что она нашла и любовь, и жизнь.
Кончиком пальца Элис потрогала испачканную красным склянку. Затем нахмурилась, склонилась ближе и взяла соседний пузырек. Он был немного больше остальных. Внутри что-то поблескивало. Элис подняла склянку к свету, льющемуся в окно камбуза, и внимательно посмотрела. Встряхнула. Предмет внутри не сдвинулся, но было совершенно ясно, что это такое.
Тогда с силой, удивившей Седрика, Элис разбила склянку о край стола. Осколки брызнули во все стороны, и он инстинктивно заслонил лицо ладонями.
– Прости, – пробормотала Элис, потрясенная собственной порывистостью.
Она осторожно разгребла осколки и нашла донце пузырька. Медленно подцепила одинокую, с медным отливом чешуйку, прилипшую к нему. Поднесла к свету. Та была почти прозрачной.
– Чешуйка, – произнес Седрик.
– Да.
Элис собрала тряпкой осколки и выбросила в ведро, где уже лежали внутренности и перья варящихся птиц. Затем вынула из кармана брюк медальон.
– Ты оставила его себе? – изумился Седрик.
– Да. Не знаю зачем. Наверное, чтобы он напоминал мне, какой я была дурой, – откликнулась Элис и поглядела на него исподлобья. – Но пожалуй, тебе такая памятка нужна еще больше, чем мне.
Она раскрыла медальон, и на них уставился Гест. Его надменная усмешка уже не казалась красивой – только язвительной. Элис достала перевязанный ниткой локон темных волос и отложила в сторону, как недавно откладывала вынутые из птичьих тушек кишки. Затем взяла нож, которым разделывала дичь, подцепила острием портрет Геста и вытащила миниатюру. Осторожно поместила медную чешуйку внутрь медальона и защелкнула его. «Навсегда», утверждал маленький золотой кулон. Элис подняла его за цепочку.
– Навсегда, – повторила она Седрику, протягивая вещицу ему.
Он чуть поколебался, прежде чем взять медальон. Еще миг подержал его в руке. Затем надел цепочку на шею и спрятал под рубашку.
– Навсегда, – согласился он.
Элис встала, чтобы он не заметил, как ее глаза наполнились слезами. Неужели покончить с прошлым и начать все с чистого листа настолько просто? Она подняла крышку котла и помешала похлебку. Варево едва кипело. Придется попросить хранителей, чтобы нашли ей хоть какое-то топливо, если хотят получить сегодня горячую еду. Элис открыла дверцу печки и хмуро поглядела на умирающие угли.
– Вот что мы можем сжечь, – предложил Седрик и швырнул в топку портрет.
Элис и не заметила, когда он успел его взять. Миниатюра упала на угли, над ней взвился единственный язычок пламени, а затем она сморщилась и почернела.
– А вот еще.
Прядь волос Геста полетела следом. От нее повалил дым, и Элис поспешно захлопнула дверцу печки.
– Ну и вонь! – воскликнула она.
Седрик принюхался:
– Да, он такой.
Элис прикрыла рот и нос и вдруг прыснула в ладонь. К ее удивлению, Седрик к ней присоединился – и вот они уже смеются вместе, чего не случалось уже Са знает как давно. Затем вдруг обнаружилось, что он не смеется, а плачет, и Элис обняла его и неожиданно расплакалась тоже.
– Все будет хорошо, – удалось выговорить ей. – Все будет хорошо. Ты со мной, мой друг. Мы справимся.
После того как Сильве ушла, Тимара долго плакала в темноте. Это было глупо и бессмысленно. Но она все равно плакала. А когда уверилась, что слезы иссякли и все ее горе переросло в гнев, покинула тесную каморку и отправилась на поиски Синтары.
Тимара вышла на нос баркаса и оттуда увидела драконов. Они оказались неподалеку. Некоторые уже улеглись вплотную друг к дружке, уложив головы на спины соседей. Эта поза выглядела такой дружелюбной и мирной, но Тимара знала правду: только так драконы могли дать отдых ногам и поспать, не рискуя нахлебаться воды. Синтара не спала. Она медленно брела по зарослям камыша, пристально вглядываясь в воду. Наверное, надеялась поймать лягушку или рыбку. Что угодно съедобное. Недавний дождь дочиста отмыл всех драконов. Послеполуденное солнце прорвалось сквозь тучи и сверкнуло на шкуре Синтары. Несмотря на гнев, Тимара невольно восхитилась красотой своей драконицы.
Свет играл на синих чешуйках. Когда Синтара поворачивала голову, в малейшем движении мышц сквозило опасное изящество. Несмотря на размеры, несмотря на то, что дракон не создан для жизни в воде, двигалась она почти беззвучно.
«Смертоносная красотка», – подумала Тимара, и ее уже привычно захлестнуло волной драконьих чар.
Синтара была прекраснейшим из когда-либо виденных ею созданий.
Тимара отчаянно, а затем и сердито искала ощущение собственного «я». Да. Синтара – самое прекрасное создание на свете. А еще самое безрассудное, самовлюбленное и жестокое! Стряхнув с себя драконьи чары, Тимара схватилась за планширь Смоляного и перелезла через борт.
К трапу были привязаны лодки хранителей. Тимара не стала брать одну из них. Смоляной стоял на отмели, вода здесь доходила до колена, от силы до пояса.
«Ровно столько воды, чтобы никому не было удобно», – подумала Тимара и спрыгнула вниз.
Ноги погрузились в ил глубже, чем она ожидала, и на миг Тимара испугалась. Но вода не доходила ей даже до пояса, и девушка использовала этот страх, чтобы подпитать гнев. Она не станет плакать и ныть. Только не сегодня. И возможно, никогда больше.
Тимара огляделась по сторонам, увидела, что Синтара все еще охотится, и направилась прямиком к ней. Подойдя к камышам, она двинулась напролом, не заботясь о том, что поднятый ею плеск наверняка распугает ту мелкую дичь, на которую надеялась голодная драконица. Разве Синтару когда-нибудь волновало, чем она портит жизнь Тимаре? Едва ли. Едва ли драконица вообще задумывалась, как ее поступки скажутся на ее хранительнице или любых других людях.
– Прекрати шуметь! – зашипела Синтара, когда девушка подошла ближе.
Тимара намеренно громко прошлепала по воде и встала прямо перед носом у взбешенной драконицы. Синтара вытянула шею во всю длину, воззрилась на девушку сверху вниз и чуть приподняла крылья.
– Что на тебя нашло? Здесь и без того почти нет дичи, да еще ты распугала всю рыбу и лягушек на этой отмели!
– Ты сама виновата! Что ты со мной сделала?
– Я? Ничего я с тобой не делала!
– Тогда что это такое? Что это за изменения?
Тимара яростно содрала с себя рубаху и повернулась к Синтаре спиной.
– Ах это. Они еще не готовы.
– Что не готово? Сильве сказала, там какие-то пальцы режутся из ран в спине!
– Пальцы! – с веселым изумлением протрубила драконица. – Какие еще пальцы? Нет! Крылья. Кстати, дай-ка взглянуть.
Тимара была слишком потрясена, чтобы шевелиться. Крылья. Крылья. Слово вдруг лишилось смысла. Оно ничего для нее не значило. Крылья. Крылья у нее на спине.
– Но я же человек, – пробормотала она сквозь оцепенение.
Дыхание дракона касалось ее обнаженной кожи.
– Пока еще да. Но когда преображение завершится, ты станешь Старшей. С крыльями. Первой в истории, если мои воспоминания верны. Они пока еще недоразвиты, но… ты можешь ими шевелить? Ты вообще пыталась ими шевелить?
– Шевелить? Да я даже не знала, что они у меня есть!
Тимара уже выплакала все слезы, горюя о своем уродстве. Что оно значило для нее еще час назад? Что она калека и чудовище. Что она никогда не посмеет обнажиться перед мужчиной, нет, вообще ни перед кем, ведь у нее из спины растут пальцы. Но это оказались не пальцы, а крылья. А глупая драконица, которая их вырастила без спросу, теперь интересуется, может ли Тимара ими пошевелить.
Слезы снова подступили к глазам, – но от чего? От страха? От ярости? Сердце гулко колотилось в груди.
– Попробуй пошевелить ими, – настаивала Синтара.
В ее голосе не было участия, одно лишь любопытство. Очередной выдох пощекотал голую кожу, Тимара вздрогнула, и внезапно на ее спине что-то дернулось.
– Что это? – вскрикнула она, пытаясь отшатнуться от собственного тела.
Теперь ей стало больно, как будто она потянула мышцы или вывихнула палец. Нечто соединенное с ее позвоночником мучительно сводило от тесноты. Тимара скорчилась от боли и с ужасом ощутила, как с лопаток побежала струйка теплой жидкости, а затем что-то тяжелое и влажное безвольно повисло у нее за спиной.