Робин Бенуэй – Ровно год (страница 16)

— Думаю, нам больше нравилось не ложиться спать и всю ночь тусить вместе, и неважно, что там показывали по телевизору. Это был наш… — медленно произносит Лео, словно ее губы впервые пробуют выговорить эти слова, — секрет, и кроме нас никто про него не знал. А теперь знаю только я… то есть до этого момента. Но у нас с Ниной было еще много всего общего, разных приключений, и теперь мне не с кем делить эти воспоминания. Знаешь, именно об этом я больше всего тоскую, когда думаю о Нине: мне не хватает разговоров о ее старых приключениях! И ожидания новых приключений.

Лео не знает, отчего блестят мамины глаза — это слезы или просто свет от телеэкрана?

— Я понимаю, о чем ты, — после долгой паузы говорит мама. — Нина и сама была приключением с той самой минуты, как появилась на свет. Когда она родилась, то просто таращилась на нас. Молча. Не сомневаюсь, она оценивала нас с папой. И не без причины. — Мама мягко усмехается. — Мы понятия не имели, что делали. Да и сейчас не всегда понимаем.

Лео отпивает немного газировки.

— Мам…

— А?

— Стефани беременна.

Лео не собиралась произносить этих слов, они вырвались помимо воли и теперь повисли в воздухе, так что Лео почти видит их, заключенные в мультяшное диалоговое облачко.

Мама моргает раз, второй. Рука с бокалом застыла на полпути ко рту. Мама ставит бокал на тумбочку, потом снова берет его и делает большой глоток.

— Та Стефани, о которой я думаю?

— Папина жена, Стефани. Да, получается, она.

Мама снимает очки. На экране телевизора актриса в намеренно дурацком парике кричит на другую актрису.

— Ну… это… новость. Когда ты узнала?

— Пару недель назад, — говорит Лео, хотя это правда лишь технически: пару недель назад отец и Стефани сообщили ей об этом, а узнала она вовсе не тогда. — Я собиралась сказать тебе раньше, но… — Она взмахивает рукой, имея в виду все, что произошло между ней и мамой за последний месяц. — Никак не выпадал подходящий момент. Зато сегодня — в самый раз, — прибавляет она. Актеры на экране восторженно вздыхают, осененные рождественской благодатью.

Мама грустно улыбается, оценив попытку дочери пошутить, и Лео становится чуточку легче: ощущение, что их автомобиль сейчас сорвется в пропасть, слабеет.

— А ты что об этом думаешь? — интересуется мама.

Лео пожимает плечами и тянется за очередным ломтиком картошки фри. Картофель порезан соломкой, Нине эта разновидность нравилась меньше всего. «Почему я должна класть в рот пять крохотных кусочков вместо одного нормального?» — недовольно ворчала она. Лео тем не менее ест и не жалуется.

— Не знаю, — отвечает она на мамин вопрос. — Наверное, это здорово. — На самом деле ничего и не здорово, и Лео прекрасно знает, какие чувства испытывает, только описать их — задача куда сложнее. Все слова, которыми обозначают эмоции — счастье, печаль, злость, утомление, — черно-белые, но как опишешь серость? Как объяснить, что Лео переживает все эти чувства одновременно, и ни одно из них не то что не противоречит другому, но даже не умаляет остроты?

Мне больно, вот как она бы это сформулировала, если бы не боялась, что таким ответом причинит боль и маме. В телевизоре два главных персонажа обнимаются.

— Уже известно, кого ждут, девочку или мальчика? — спрашивает мама. — И кстати, твой отец вообще планировал мне об этом сообщить?

— Кого ждут, не знаю. И да, папа вроде собирался тебе сказать.

Мама открывает рот (и по морщинке между ее бровями Лео понимает, что сейчас она произнесет в адрес отца что-то совсем нелестное), но в это мгновение Денвер, окончательно разомлевший от арахисового масла и бурного вечера, поворачивается во сне и скатывается с кровати на пол.

Палочки моцареллы и картофельная соломка фонтаном летят вверх: Лео и мама вскакивают будто ужаленные. С песиком все в порядке: он стоит как ни в чем не бывало и лишь слегка смущен. Скормив ему ломтик запрещенной картошки, Лео усаживает его к себе на колени. Денвер ничего не имеет против, а Лео с мамой смотрят «Субботний вечер в прямом эфире» и к теме больше не возвращаются. Да и что тут обсуждать, думает Лео.

Они готовятся ко сну — по очереди умываются и чистят зубы, тоже почти не разговаривая, — а после укладываются в постель. Денвер пристраивается между ними. Будь они дома, пса наверняка сослали бы на пол, но сейчас и мама, и Лео слишком устали, чтобы его прогонять.

Они лежат в темноте. Кажется, что странная тишина гостиничного номера куда громче привычной домашней тишины.

— Я слышу, как ты думаешь, — через некоторое время говорит мама.

— А я — как ты, — отзывается Лео. — Чур, ты первая.

После долгой паузы мама вздыхает:

— Никак не пойму, из-за чего мы с Ниной поссорились. Тогда, помнишь? — Лео помнит. — Нет, правда, зачем я устроила этот скандал? Какая вообще мне была разница? Так глупо вышло, и я… я просто позволила ей уйти. Думала, позже разберемся. Не знаю… мне не хотелось бы вываливать это на тебя, Ли. — Лео вспоминает тот вечер, последний Нинин вечер, тусовку, разговор с Истом на кухне — университеты, клятвы, будущее; это будущее казалось таким ясным и определенным, что сейчас Лео даже смешно. Просто смех, какой глупой она была, считая, что все их планы гарантированно сбудутся. Она хочет поделиться с мамой тем, что на вечеринке сказал ей Ист, но мама перебивает: — Ну, а тебя какие мысли терзают? Выкладывай.

Лео молчит. Денвер вздыхает во сне, как умеют только собаки.

— Знаешь, Нине понравилась бы сегодняшняя ночь. Пожарные, отель, эмоции и все такое. Она поставила бы это Рождество на первое место в топе.

Соседняя половина кровати начинает мелко трястись, и Лео в ужасе замирает, решив, что мама плачет. Ну вот, она таки довела мать до слез, и они не дома, а в чужом месте, и Лео нужно срочно придумать, как все исправить. Затем слышится глубокий вдох, и до Лео доходит, что мама не плачет, а смеется.

— Сто процентов понравилась бы! — соглашается мама. — Нина уже через пять минут перезнакомилась бы со всеми пожарными.

— И о бесплатной доставке еды договорилась бы, — подхватывает Лео, и они обе довольно хихикают.

— Я хочу, чтобы ты знала… насчет той вечеринки… Да, не надо было нам туда идти, но… Нина выглядела так шикарно и была так счастлива… Я многого не могу вспомнить, но хорошо помню, что она была невероятно красива. — Мама шевелится в темноте, потом кладет на матрас вытянутую руку. Лео берет ее пальцы в свои. Мама пожимает их три раза, коротко и уверенно. — В тот вечер Нина была по уши влюблена в Иста и болтала со всеми подряд, и мы сидели на трамплине, и она улыбалась и была такой живой… Понимаешь, она стоит у меня перед глазами, и она настолько живая, что мне не верится, что ее больше нет. Это просто невозможно. Как случилось, что все промелькнуло так быстро? — Мама вновь стискивает пальцы Лео. — Мне нравится, когда мы с тобой говорим о ней, — продолжает Лео, глядя в чужой темный потолок. — Это помогает мне убедиться, что она существовала в реальности.

— Я тоже люблю о ней говорить, — произносит мама. — И она навсегда останется реальной.

— С Рождеством, мам, — шепчет Лео. — С Рождеством, Нина.

Мама крепко сжимает ее руку. Тишина больше не кажется такой громкой.

24 декабря, 18:07. 129 дней после аварии

— Мама! Мам! — Лео торопливо взбегает по лестнице. — Мам, ты где?

Мама выходит из спальни. Веки немного припухли, но она не плачет, и это хорошо. Сегодня был тяжелый день. Конечно, в этот Сочельник Лео не ждала праздника. Она чувствовала себя примерно так же, как в тот день, когда, увязавшись за Ниной и ее друзьями, впервые попала в парк аттракционов. Она тоже хотела покататься, но стоило ей увидеть крутые изгибы «русских горок», как внутренности скрутило узлом и большую часть времени она просто дожидалась остальную компанию у огороженных выходов с каруселей. На этот раз, однако, от поездки на карусели никуда не денешься. Сочельник официально начался.

Под елкой сиротливой кучкой лежат подарки, наспех упакованные и кое-как перевязанные лентами. Два из них предназначаются Денверу (новые ошейник и поводок), оба купила Лео. За подарки песику раньше отвечала Нина и каждый год даже клала в чулок с его именем игрушки-пищалки, поэтому, сколько бы страданий и боли ни принес Лео этот год, ее сердце просто не выдержит, если в Рождество Денвер останется без подарков. Она надеется, что новенький поводок — красный, с изображением отпечатков лап — придется ему по вкусу. Нина бы точно одобрила.

Правда, Лео ничего не кладет Денверу в чулок — просто понятия не имеет, где он. В этом году они почти не украшали дом к празднику. Елку поставили, но не нарядили. Огоньки горят, но исключительно потому, что елка искусственная и лампочки в ней встроенные. Есть даже специальная кнопка, с помощью которой можно регулировать яркость и скорость мигания, а еще делать так, чтобы огоньки постепенно затухали. Денвер отчего-то очень любит спать, улегшись на эту кнопку, так что иногда елка мигает как сумасшедшая, словно на какой-то отвязной рейв-вечеринке. В этом году у Лео и мамы не поднимается рука отгонять его от елки, так что сейчас в комнате бушует световая буря.

— Ого. — Мама слегка откашливается — верный знак, что она только что плакала в ванной. Лео делает вид, будто не замечает. — Куда бежим? Что горит?