Робин Бенуэй – Далеко от яблони (страница 40)

– Все в порядке, Хок, – тихонько сказала она. – Все нормально. Дыши глубже.

Он кивнул, стараясь унять сердцебиение, загнать тигра обратно в клетку.

– Когда мне было двенадцать… – вырвалось у него, но продолжить он не смог. Эту историю Хоакин рассказывал лишь раз – Ане, Марку и Линде, однако это было в гостиной у Марка и Линды, где его окружали люди если не любящие, то уж точно не безразличные, и комнату тогда заливал мягкий свет, в лучах которого медленно кружились пылинки.

Солнечные блики в парке пробивались сквозь деревья; Майя и Грейс ждали, пока Хоакин снова заговорит.

– Когда мне было двенадцать, – повторил он, – меня усыновили те люди. Бьюкенены. – От этой фамилии во рту у него возникло неприятное ощущение. Хоакин сделал паузу. – Они взяли меня под опеку в десятилетнем возрасте и решили усыновить.

– Ты хотел этого? – спросила Грейс, когда он снова умолк. Хоакин не предполагал, что рука у нее такая сильная: Грейс держалась за него, не разжимая пальцев.

– Мне казалось, что да. У них были другие приемные дети, которых они тоже усыновили, старшая родная дочь, и потом родился, гм, еще один ребенок. – Она до сих пор стояла перед глазами Хоакина, эта малышка с кривыми ножками и темными кудрями, обрамлявшими лицо, словно нимб. Ему становилось плохо при одном воспоминании о ней.

– Они были добры к тебе? – спросила Майя.

– Добры? Не знаю. Меня все устраивало. Хотя нет, добрыми они не были, но иногда это необязательно. У меня была своя комната, своя кровать. Мне разрешили самому выбрать в магазине простыни, а это немало. – Сердце до сих пор как будто вибрировало в груди, поэтому Хоакин сделал еще один глубокий вдох, ощущая тепло Майиной руки на плече. – Мне нравилось с ними жить, другие дети относились ко мне хорошо, и все такое. У них родилась еще одна дочка… – Хоакин с трудом заставил себя произнести ее имя. – …Натали, и это тоже было здорово. Я… я думал, что все по-настоящему, понимаете? Поверил, что это моя семья.

– И что же случилось? – спросила Грейс. Хоакин уловил в ее интонации иной, более глубокий страх, отличный от того, который охватил Грейс, когда Адам обозвал ее шлюхой.

Он закусил щеку, стараясь собраться с духом.

– Я… В общем, у меня начались… припадки. Они называли это нервными срывами. Я впадал в такую ярость, что просто отключался. Было такое чувство, что кожа вот-вот лопнет изнутри, я даже дышать не мог. Чем ближе дело шло к усыновлению, тем хуже я себя вел. Задирал всех, кроме Натали, и сам не мог объяснить почему. Но Бьюкенены все равно меня усыновили. – Он не раз задавался вопросом, жалеют ли они об этом решении, сидят ли далеко за полночь и вспоминают тот день, когда совершили чудовищную ошибку, впустив Хоакина в свой дом. – Но я знал, что что-то не так, – признался он. – Не мог называть Бьюкененов мамой и папой. Прошло два года, а я продолжал звать их по именам. У меня было такое чувство…

– Какое? – тихо спросила Грейс.

Хоакин чуть сгорбился, позволив себе опереться на обеих сестер, и осознал, что у них хватает сил его поддержать.

– …что усыновление – это конец. Что это навсегда. Мне казалось, если наша мама все-таки вернется, если когда-нибудь, черт побери, явится за мной и увидит, что у меня новые родители, то подумает… что я ее променял. Это глупо, знаю, страшно глупо. Я такой идиот…

– Нет, нет. – Майя прижалась к нему. – Это совсем не глупо. Ты ведь был ребенком. Ты не обязан был со всем этим разбираться.

Хоакин коротко усмехнулся.

– Погодите, я еще не рассказал самое плохое.

Девушки затихли.

– И вот однажды в субботу, примерно через полгода после усыновления – Натали уже было почти два годика, – у меня случился тот жуткий срыв. – Хоакин гнал прочь воспоминание о шероховатом ковре под спиной, о том, как цеплялись за ковер его спутанные волосы, когда он извивался на полу и дико выл, тоскуя по чему-то или кому-то недосягаемому. – Ко мне даже подойти было нельзя, я просто никого не подпускал. А потом отец, мистер Бьюкенен, попытался поднять меня, поставить на ноги, и тогда я начал кидаться всем, что попадало под руку. Мы были в его кабинете, и на столе лежал степлер… – Хоакин умолк. Он до сих пор ощущал металлический холод степлера, тяжесть предмета в ладони. Руки опять затряслись, и Грейс еще крепче стиснула его пальцы.

– Что произошло? – шепотом спросила она.

– Я его швырнул, – сказал Хоакин. На лице заблестели слезы. Они катились по щекам, стекали по горлу, нестерпимо жгли. – Швырнул, – повторил он и прокашлялся. – Я метил в мистера Бьюкенена, но попал в открытую дверь, а Натали… Натали в тот момент как раз появилась из-за угла. – Хоакин уронил голову и зажмурился, сгорая от стыда. – Удар пришелся ей в висок. – Он поднес руку Грейс к своему виску. – Вот сюда. Она упала на пол, и все. А мистер Бьюкенен заревел… заревел, как лев, схватил меня и отбросил назад. Я врезался в книжный шкаф, сломал руку. – Хоакин все еще слышал хруст ломающейся кости, помнил звенящую раскаленную боль, что накатывала волна за волной, однако ничто не могло заглушить звук падения Натали.

Слезы уже текли без остановки. А ведь Хоакин не плакал даже тогда, когда рассказывал об этом Марку, Линде и Ане. Они плакали, а он – нет, как будто история произошла с кем-то другим.

– Я бы никогда не причинил вреда малышке, – всхлипывал он. – Я любил Натали, я не хотел ей навредить. Я никому не хотел навредить.

Грейс держала его ладонь, Майя обнимала за плечи. Хоакин держался за лоб рукой, уперев локти в колени.

– И что потом? – спросила Грейс.

– Реанимация. А Бьюкенены в тот же день отдали меня обратно под опеку.

– Так разве можно? – изумилась Майя. Хоакин чувствовал, что она уже тоже плачет.

– Еще как можно. Они сказали, я представляю опасность для других детей. Того, кто проявил насилие в семье, несколько дней держат в психушке, а потом отправляют в интернат. Так я и оказался в Помоне[13]. Меня записали в списки подростков «с особыми потребностями». Я был слишком взрослым и слишком буйным. – Хоакин вспомнил слова сводной сестры Евы. – Ни туда ни сюда. Думаю, окружающие меня боялись.

Робко кашлянув, Грейс прошептала:

– А… Натали?

– Все кончилось хорошо, – сказал Хоакин. – Я сразу спросил про нее, как только ко мне в больницу приехала социальный инспектор. Натали получила сотрясение мозга, но… – договорить он не смог и только повторил: – С ней все было хорошо.

– Но ты ведь сломал руку!

– Перелом был закрытый, – сказал Хоакин, как будто этот факт сколь-нибудь сглаживал ситуацию. – Но Бьюкененам запретили брать новых детей на воспитание.

– Вот и хорошо, – презрительно бросила Майя.

– Ну а я кочевал из интерната в интернат, – вздохнул Хоакин. – Не все семьи теперь мне подходили. От опекунов требовалась специальная подготовка в общении с такими, как я. Правда, из-за высокого риска им и платили больше, но…

– У Марка и Линды есть такая подготовка? – поинтересовалась Грейс.

– Они прошли ее после того, как познакомились со мной. Мне было пятнадцать, почти шестнадцать, в одном из интернатов проводилась ярмарка знакомств детей с приемными родителями, что-то типа смотрин, там они меня и увидели. Я им вроде как понравился. – Хоакин по сей день не до конца верил в это, однако ему все равно было приятно.

– Хоакин, они тебя любят, – пробормотала Майя.

– Ты поэтому против усыновления? – вдруг спросила Грейс. – Боишься, что они откажутся от тебя, как Бьюкенены?

Хоакин вытер глаза и посмотрел ей в лицо.

– Плевать, если откажутся. Просто я слишком сильно их люблю и не хочу причинить вреда. Ни им, ни кому-либо вообще. Одного случая мне хватило.

Обе сестры как-то разом привалились к нему всей тяжестью.

– Ох, Хоакин, – вздохнула Майя.

– Нет, – перебил он, прежде чем она начала бы объяснять его чувства. – Вам все равно не понять. Видели меня с тем уродом? Злость выскакивает из меня сама собой, я не могу сдержаться. Я ведь на самом деле мог ему навредить.

– Не навредил же, – возразила Грейс. – Не навредил. Хоакин, ты защищал меня. Он нарочно сказал гадость, нарочно обидел, а ты меня защитил. Это совсем не одно и то же. Кстати, – добавила она, не дав Хоакину открыть рот, – помнишь, я говорила, что побила одноклассника?

Хоакин молча ждал продолжения, и только потом его осенило:

– Так это был он?

Грейс мрачно кивнула.

– Ого. Ничего себе. – Хоакину чуть полегчало: не зря он хотел убить Адама.

– Тогда он еще больший придурок, чем я думала! – воскликнула Майя. – Слушайте, я тоже хочу ему врезать!

Хоакин улыбнулся, и Майя обняла его, прижавшись лицом к плечу.

– Не считай себя плохим, Хок, – прошептала она. – Ты не плохой.

– Я бросил металлический степлер в маленького ребенка. – Хоакин надеялся, что содеянное окажется не столь чудовищным, если он произнесет это вслух – резким движением сорвет с раны пластырь, – однако вышло с точностью до наоборот: слова обожгли его губы, точно острое лезвие.

– Ты бросил степлер, потому что был напуган, – поправила Грейс. – Ребенок просто проходил мимо. Это несчастный случай. Мистер Бьюкенен не должен был набрасываться на тебя.

– Ты и сам был ребенком, – поддержала Майя.

Хоакин закрыл глаза. Он как будто бы погружался под воду, и сестры были тем спасательным буем, который не давал ему утонуть. Его сестры. Охренеть.