Робин Бенуэй – Далеко от яблони (страница 26)

Где ты была?

Я так в тебе нуждалась.

Ты мне нужна.

Мне страшно от того, как сильно ты мне нужна.

Вместо этого она написала:

Я в порядке. Ложусь спать. Поговорим завтра.

Отправив сообщение, Майя нашла в телефоне песню, которую в последний раз слушала очень давно, еще до знакомства с Клер, и заснула под нее. Текст песни заполнил собой тишину в комнате, эту внезапно образовавшуюся пустоту, что неумолимо ширилась и подбиралась к Майиному сердцу.

Хоакин

– Как поживают Майя и Грейс? – полюбопытствовал Марк с водительского сиденья. В поездках по скоростным шоссе Линда при всякой возможности передавала руль мужу: трасса заставляла ее нервничать. По мнению же Хоакина, когда на трассе машину вела Линда, в салоне нервничали все.

– Нормально, – сказал он, потом прибавил: – Родители Майи разводятся. – Знал, что ответ «нормально» Марка и Линду не удовлетворит. Они, как всегда, ждут подробностей.

– Едва ли это нормально, – заметила Линда, развернувшись на сто восемьдесят градусов. Как у нее это получается? Если Хоакин садился в автомобиле против хода движения, его сразу начинало тошнить.

– Не то чтобы нормально нормально, – пояснил он. – Я имел в виду, что руки-ноги у них целы, вот и все.

– У твоего понятия «нормально» весьма низкая планка, – засмеялся Марк, перестраиваясь на другую полосу.

– А Грейс побила одноклассника, – сообщил Хоакин.

– Ты точно не хочешь сменить оценку? – поинтересовалась Линда, а Марк в то же время переспросил:

– Грейс побила одноклассника? Да она как котенок.

Хоакин не понял, что это означает, но уточнять не стал. Порой Марку на ум приходили странные, замысловатые вещи.

– Кажется, кто-то в школе плохо отозвался о ее семье, вот она и отлупила обидчика.

Вечером, сидя в комнате, Хоакин пожалел о своих словах. Не о том, что говорил про Грейс, а о советах сестрам насчет правильной постановки кулака. Теперь Марк и Линда могут счесть его агрессивным, а то и задуматься, с какой стати он вообще умеет размахивать кулаками.

На самом деле Хоакину еще не приходилось драться. Но в десятилетнем возрасте он жил в семье – помимо него, там были две сводные сестры, тоже приемные, и старшая родная дочь, – где мама работала помощницей директора фирмы в Лонг-Бич, а отец занимался боксом на любительском уровне. Хоакин поначалу опасался возможных последствий жизни рядом с боксером, однако приемный папа на поверку оказался очень добродушным человеком. Он даже показывал, как нужно отрабатывать удары на груше, что висела в гараже, слишком захламленном для того, чтобы держать там машину.

«Смотри, вот так, – однажды сказал он Хоакину, аккуратно подогнув его большой палец и превратив детскую ручку в безупречный твердый кулак. – Теперь бей по груше. Бей со всей силы».

Хоакин ударил. Сильно. Он понял, что отцу просто доставляет удовольствие возиться с мальчишкой (девочки определенно не желали по чему-то там молотить в пыльном гараже). Дом тоже был прекрасный, один из лучших среди всех, где довелось побывать Хоакину, но потом какой-то социальный инспектор рассчитал, что на квадратный метр жилья приходится слишком много детей, и, поскольку Хоакина взяли позже остальных, сработало правило: кто последним пришел, тот выбывает первым. После этого он и попал к Бьюкененам.

За свои семнадцать лет Хоакин усвоил многое. Постоянные переезды из семьи в семью научили его приспосабливаться к обстановке, менять цвет кожи, подобно хамелеону, чтобы сливаться с окружением. Он верил, что, если говорить правильные фразы и совершать правильные поступки, никто не заподозрит в нем приемыша. Все – соседи, учителя и ученики в школе, доставщик бакалейных товаров – будут думать, что для родителей он обычный биологический ребенок, кровь от крови, дитя, которое нельзя отдать, заменить или выставить за дверь.

В той семье его научили боксировать. В другой, где отец был шеф-кондитером модного ресторана в Лос-Анджелесе, он узнал, как печь хлеб и восхитительное печенье с шоколадной крошкой. Третья мама обучила его каллиграфии, а один из старших сводных братьев разбирался в раннем панке и частенько протягивал ему диски со словами: «Держи. Такого ты точно еще не слышал». Внимание было Хоакину приятно, в отличие от музыки. Она его раздражала.

Он ничего не имел против адаптации. Перескакиваешь с одного камешка на другой, по пути овладеваешь профессиональными секретами, поднимаешь свой уровень – прокачиваешь навыки перед финальным боем. Хоакин подмечал, молятся ли в этой семье перед едой, стелют ли на колени салфетки, кладут ли на стол локти, а потом старательно все копировал.

Зато когда окружающие считали, что он чего-то не знает, Хоакин по-настоящему расстраивался. Он до сих пор помнит ту опекуншу, немолодую женщину, от которой стойко и приторно-сладко пахло розами, будто кто-то растер в порошок розовые лепестки и обсыпал ими ее одежду. Как только Хоакин переступил порог ее дома, она присела перед ним на корточки, улыбнулась пожелтелыми зубами и спросила: «Солнышко, ты ведь знаешь, что такое чай со льдом?»

Он сразу понял: она спросила об этом, потому что он похож на мексиканца. Узнал Хоакин и эту нарочито медленную речь – на случай, если он не владеет английским (можно подумать, если растягивать слова, тебя сразу поймут!), и скрытое за вопросом убеждение, что он незнаком с такой обыденной вещью, как чертов чай со льдом. Когда Хоакин кивнул и сказал «да», женщина чуть ли не обиделась, как если бы рассчитывала первой водрузить флаг на горе Хоакин, а ее опередили. С того дня он возненавидел чай со льдом.

За ужином Марк и Линда постоянно переглядывались. Хоакин крутил головой, словно на теннисном матче. Наконец он не выдержал.

– Что? – спросил он, накалывая на вилку кусочек брокколи. (В этой семье Хоакин приучился есть овощи трижды в день; к шпинату и брокколи он относился нормально, а вот брюссельскую капусту на дух не переносил, даже жаренную на сливочном масле.)

– Что «что»? – отозвался Марк. Собственно, так он отвечал всегда.

– Вы все время переглядываетесь. – Хоакин показал на обоих вилкой. – Значит, что-то не так.

Марк и Линда снова посмотрели друг на друга.

– Вот опять!

Линда улыбнулась.

– Мы лишь собирались побеседовать с тобой о том, про что говорили месяц назад.

Хоакин отложил в сторону вилку и расправил салфетку. (Салфетка – на коленях.)

– А, – сказал он.

Марк прочистил горло, и Хоакин сразу понял, что тот волнуется. Характерных признаков было много, но этот – самый явный.

– Мы просто хотим знать, хватило ли тебе времени все обдумать. Месяц у тебя выдался напряженный: новость о сестрах, знакомство с Майей и Грейс и все такое прочее…

– Но, – быстро подхватила Линда, – если тебе нужно еще время, мы готовы ждать. Милый, мы ни в коем случае на тебя не давим.

Хоакин думал об этом так много и долго, что вряд ли у него могли появиться какие-то новые мысли.

– Да, мне нужно еще время, – сказал он. – Не беспокойтесь.

Марк снова кашлянул. Линда попыталась спрятать мелькнувшую на лице надежду, однако у нее вообще плохо получалось скрывать эмоции.

Хоакин вспомнил про Грейс, вставшую на защиту своей семьи, про развод Майиных родителей и переезд ее отца.

– Можно вопрос?

Марк и Линда разом выпрямились и стали похожи на испуганных кроликов, навостривших уши.

– Разумеется, – кивнул Марк. – Вполне естественно, что у тебя возникают вопросы. Мы всегда готовы ответить на них.

– И ответить правдиво, – прибавила Линда. Она понимала, что для Хоакина это важно.

– Ладно, – медленно произнес Хоакин, откинувшись на спинку стула. – В общем, если я скажу «нет», то есть откажусь от усыновления, мне придется уйти?

У Линды как-то сразу вытянулось лицо, а Марк стал похож на гелиевый шарик, который семилетнему Хоакину подарили на детском дне рождения. Он так радовался, когда принес это чудо домой, однако назавтра шарик почти полностью сдулся. Глядя сейчас на Марка, Хоакин чувствовал себя так же паршиво, как в то утро, когда проснулся и увидел сморщенный шарик.

– В смысле, я пока не говорю «нет», – поспешно добавил он, – я только… Короче, я просто хочу знать. – Теперь уже он нервно кашлянул.

– Хоакин, – промолвила Линда тем ласковым тоном, которым всегда разговаривала с ним, если у него случался ночной кошмар, как будто голос служил защитным барьером между ним и всем плохим, что могло произойти. – Какое бы решение ты ни принял, что бы ни ждало нас в будущем, в нашем доме для тебя всегда есть место.

Хоакин кивнул, стараясь не замечать комок в горле.

– Ты обсуждал это с психологом? – спросил Марк.

Хоакин опять кивнул.

Ничего он не обсуждал. Знал, что Ана за усыновление на все сто процентов, и не хотел, чтобы она заставила его колебаться. Хоакин давно сообразил: прежде чем обсуждать тот или иной вопрос с Аной, сперва нужно все как следует просчитать для себя, иначе она просто-напросто спутает все его мысли, и он вообще перестанет быть в чем-либо уверенным.

– Я сказал ей, что сначала должен все обдумать самостоятельно. – Он выдал полуправду, а значит, не совсем солгал. – Я только хотел узнать, что будет, если я откажусь.

Несколько секунд Марк молчал, потом спросил:

– Тебя пугает, что будет, если ты скажешь «да»?

С адаптацией, как успел заметить Хоакин, есть еще одна штука: когда ты осваиваешься в семье настолько, что можешь читать по лицам, через какое-то время ее члены приобретают ту же способность: твои страхи становятся видны еще до того, как ты сам успел их осознать.