Робин Бенуэй – Далеко от яблони (страница 2)

Персик была совершенна, Грейс – нет.

А Персик заслуживала исключительно самого совершенного.

Разумеется, Каталина и Дэниэл не называли ее Персик. Об этом прозвище знала только Грейс, ну и еще Персик. Новые родители нарекли девочку Амелией-Мари, уменьшительно – Милли.

Они всегда говорили, что это будет открытое удочерение. Хотели этого, особенно Каталина. В глубине души Грейс полагала, что Каталина чувствует себя немножко виноватой за то, что Персик станет ее ребенком. «Мы можем договориться о посещениях, – сказала Каталина во время очередной встречи с адвокатом по делам усыновления. – Или высылать тебе фотографии. Как тебе будет удобно, Грейс».

Но как только Персик – Милли – появилась на свет, Грейс себе уже не доверяла. Если она увидит девочку снова, то просто не удержится и заберет. После родов она испытывала мощный прилив адреналина – такое, считала она раньше, происходит только у спортсменов-олимпийцев, – и была практически готова вскочить с кровати, сунуть Персик под мышку и помчаться со всех ног, точно полузащитник – в защитную зону. С дочкой на руках Грейс преодолела бы даже марафонскую дистанцию, и пугала ее лишь уверенность в том, что ребенка она назад не вернет.

Грейс не помнила, как отдавала Персик – Милли – Дэниэлу с Каталиной. Только что малышка была у нее на руках, а в следующую секунду ее уже унесли чужие люди. Теперь она чья-то дочь и для Грейс потеряна навеки.

Но тело хранило память. После возвращения Грейс из больницы тело, выпустившее Персик во внешний мир, затосковало. Запершись в своей комнате, Грейс корчилась в муках, сжимая в кулаке одну из пеленок Персик и давясь рыданиями. Слезы душили, тугим обручем сдавливали грудь, разъедали изнутри. Теперь Грейс не хотела, чтобы мама была рядом, ведь эту боль не могла унять ни она, ни доктора. Тело Грейс извивалось и крючилось на постели сильнее, чем в родах, словно оно, тело, недоумевало, куда девался младенец; пальцы ног заворачивались, руки выгибались. Персик давно вышла из чрева Грейс, но только сейчас ту охватило чувство, будто связь между ними разъединена. Персик уже не была одним целым с Грейс, уплывала все дальше и дальше.

Какое-то время Грейс не выходила из комнаты. Через десять дней счет ему, времени, она потеряла.

Спустя две недели, проведенные во мраке, Грейс спустилась вниз, прервав завтрак родителей. И отец, и мама уставились на нее так, будто впервые увидели, хотя в некотором роде так оно и было. Грейс версии 3.0 («Теперь без ребенка!») пришла, чтобы остаться. А затем произнесла слова, услышать которые родители страшились пуще всего с самого ее рождения. Нет, не «я беременна», или «у меня отошли воды», или «случилась беда», а другие.

Грейс спустилась по лестнице – в желудке пусто, волосы всклокочены, – и заявила: «Я хочу найти мою биологическую мать».

Грейс всегда знала, что ее удочерили. Родители этого не скрывали, но и не болтали тут и там. Это был факт, и всё.

Она стояла и смотрела, как мама машинально откручивает и закручивает крышку на банке с арахисовым маслом. После того как действие повторилось в третий раз, отец забрал банку.

– Нужно устроить семейный совет, – сказал он, а мамины руки потянулись к салфетке.

На последнем семейном совете Грейс сообщила родителям о своей беременности. Если двигаться такими темпами, следующего совета можно вообще не дождаться.

– Хорошо, – кивнула Грейс. – Сегодня.

– Завтра. – К маме наконец вернулся дар речи. – Сегодня у меня дела, и еще надо, – она бросила взгляд на мужа, – показать тебе кое-какие документы. Они в сейфе.

Между Грейс и родителями всегда существовал негласный уговор: они расскажут все, что им известно о ее биологической семье, но только если она сама спросит. Порой ее разбирало любопытство – к примеру, когда на первом году изучения биологии они проходили ДНК, или годом позже, когда узнала, что у Алекса Питерсона две мамы, и захотела выяснить, нельзя ли и ей так, – однако на этот раз дело обстояло иначе. Где-то на свете есть женщина, которая, вероятно, испытала (а может, до сих пор испытывает) ту же боль, что терзает Грейс. Встреча с настоящей матерью не вернет Персик и не склеит трещины, из-за которых Грейс рискует превратиться в груду осколков, но все же… Ей просто необходима ниточка связи хоть с кем-нибудь.

О биологической матери было известно совсем мало. Впрочем, Грейс этому не слишком удивилась. Закрытое удочерение, через адвокатов и суд. Мать звалась Мелиссой Тейлор, и приемные родители ни разу ее не видели – встречаться Мелисса не пожелала.

Ни фотокарточки, ни отпечатков пальцев, ни записки или какой-нибудь реликвии, только подписанный судебный документ. Имя достаточно распространенное; ищи не ищи в гугле, а результата не будет, подозревала Грейс. С другой стороны, вполне возможно, Мелисса сознательно не хотела, чтобы ее нашли.

– Через адвоката мы передали ей письмо, – сказала мама, протягивая Грейс тоненький конверт. – Написали сразу после твоего рождения, выразили нашу искреннюю благодарность. Но письмо вернулось. – Последнюю фразу она могла и не добавлять: белый прямоугольник конверта пересекал красный штамп «Возврат отправителю».

И ровно в тот момент, когда Грейс почувствовала новое, отличное от прежнего (но не более острое) отчаяние из-за того, что нет на свете женщины, которая в ней нуждается, которая тоскует по ней так же, как она сама тоскует по Персик, которая не находит себе места и пытается хоть что-нибудь разузнать о дочери, родители Грейс сказали нечто такое, от чего огромная черная дыра, грозившая ее поглотить, вмиг затянулась.

– Грейс, – произнес отец осторожно, как будто боялся голосом задеть мину-растяжку и взорвать себя и окружающих, – ты не единственный ребенок в семье. Есть еще дети.

Справившись с приступом рвоты в гостевом туалете, Грейс налила себе стакан воды и вернулась за стол. От испуганного маминого взгляда ее передернуло.

Родители выдали информацию аккуратно, явно отрепетированными словами: брата Грейс зовут Хоакин. Когда она родилась, ему был один годик; вскоре после того как ее принесли домой, родители передали мальчика на воспитание в приемную семью.

– Нас спросили, не хотим ли мы взять его, – пояснила мама, и даже теперь, шестнадцать лет спустя, Грейс видела следы сожаления, отпечатавшиеся на ее лице. – Но ты была совсем крохой, а мы… мы не были готовы взять двоих. Вдобавок твоей бабушке только что поставили диагноз…

Эту часть истории Грейс уже знала. У Глории Грейс, ее бабушки и тезки, за месяц до рождения Грейс диагностировали рак поджелудочной железы четвертой степени, и она умерла, едва малышке исполнился год. «Лучший и худший год одновременно», – признавалась мама в тех редких случаях, когда заходил разговор на эту тему. Грейс умела не задавать лишних вопросов.

– Хоакин, – повторила она, катая звуки по нёбу, и вдруг осознала, что ни одного знакомого Хоакина у нее нет, что это имя она произнесла впервые.

– Нам сказали, что его отдали в опекунскую семью, которая планировала оформить усыновление, – продолжал отец, – и это все, что о нем известно. Мы пробовали искать, но… это сложно.

Грейс кивнула, переваривая услышанное. Будь ее жизнь кинофильмом, в эту минуту полагалось бы зазвучать медленной и задумчивой инструментальной мелодии.

– Вы сказали «дети». Их несколько?

Мама кивнула.

– После того как Глория Грейс, – бабушку называли только так и никак иначе, – умерла, позвонил тот же адвокат, который помогал нам с твоим удочерением. В семье был еще один малыш, девочка, но мы не… – Она снова неуверенно посмотрела на мужа в надежде, что тот поможет ей заполнить паузы. – Грейс, у нас не было возможности ее забрать. – Голос дрогнул, мама нервно кашлянула. – Люди, которые ее удочерили, живут всего в двадцати минутах езды отсюда. У нас есть их контакты. Мы договорились связаться, если одна из вас захочет познакомиться с другой.

На стол перед Грейс лег листок с адресом электронной почты.

– Твою сестру зовут Майя, – сообщил отец, – ей пятнадцать. Вчера мы поговорили с ее родителями, и они рассказали ей о тебе. Можешь написать, если хочешь. Она ждет весточки.

Ночью Грейс сидела перед экраном ноутбука и глядела на мигающий курсор, пытаясь сочинить письмо Майе.

Дорогая Майя, я твоя сестра и

Не пойдет. Слишком фамильярно.

Здравствуй, Майя, родители только что рассказали мне про тебя. Ну ничего себе!

Перечитав это предложение, Грейс испытала большое желание двинуть себе в ухо.

Привет, Майя, как делишки? Я всегда хотела, чтобы у меня была сестра, и вот теперь она у меня есть

Кажется, придется нанять литературного раба, мысленно вздохнула Грейс.

Почти полчаса она печатала, удаляла и набирала заново, пока в конце концов не вымучила более-менее нормальный текст.

Привет, Майя.

Меня зовут Грейс, и я только-только узнала, что мы с тобой – дети одной биологической матери. Сегодня мама с папой рассказали мне о тебе. Признаюсь, я слегка в шоке, хотя и рада. Ты вроде как уже в курсе насчет меня, так что, надеюсь, это письмо не станет для тебя полной неожиданностью. Не знаю, говорили ли тебе твои родители про Хоакина – получается, он наш общий брат. Было бы здорово, если бы мы вместе попробовали его найти.

Еще мои родители сказали, что ты живешь совсем недалеко. Может, встретимся как-нибудь за кофе? Ты ведь не против нашего знакомства? Лично я – только «за». Не подумай, что я на тебя давлю. Сама понимаю, что все это свалилось на нас как снег на голову.