Робин Бенуэй – Далеко от яблони (страница 4)

Вместо этого Майя переписывалась с Клер.

Клер пришла в их школу в марте. У Майи до сих пор перед глазами картина: Клер шагает по школьному двору с рюкзаком, перекинутым через одно плечо, а не через оба, как у всех остальных. Майе новенькая сразу понравилась.

Ей нравилось, что лак на ногтях Клер всегда – постоянно – облуплен, зато из прически не выбивается ни один волосок. Нравилось, что та носит разные носки и при этом – наикрутейшие ботинки. (Майя завидущими глазами смотрела на «мартинсы» Клер и бесилась из-за того, что у нее самой нога на два размера больше.)

Ей нравилось чувствовать ладонь Клер в своей ладони – какой восхитительно, потрясающе нежной иногда бывала кожа Клер, ничего нежнее этого Майя за всю жизнь не касалась. Она любила смех Клер (глубокий, грудной и, честно говоря, похожий на гогот гусыни, которую душат), и губы Клер, и то, как Клер гладит ее по волосам, обращаясь с ней как с драгоценностью.

Майе нравилось сознавать, что она потратила целую вечность, пытаясь вписаться в окружающую действительность, но как только в ее жизни появилась Клер, все сразу встало на свои места, словно девушкам после долгих поисков было предназначено встретить друг друга.

Родители Майи, уж конечно, не древние динозавры, к сексуальным предпочтениям дочери относились спокойно. Точнее, даже гордились этим. Более того, папа приклеил на стекло автомобиля стикер с изображением радуги. У соседей этот поступок вызвал неоднозначную реакцию, и Майе пришлось тактично объяснить отцу, что радужный стикер, как правило, наклеивает тот, кто сам является геем, и, возможно, соседи просто неправильно его поняли.

И все равно это был приятный жест. Родители пожертвовали деньги в фонд РСДЛГ[3], а еще Майя с папой поучаствовали в символическом забеге на десять километров. В этой сфере Майя получала всю необходимую поддержку и была за это благодарна. Правда, изредка ей приходило в голову, что лучше бы мама и папа поменьше внимания уделяли ее личным отношениям и побольше – своим.

В доме хлопнула дверь, Лорен вздрогнула. Не сильно, однако Майя успела это заметить.

«Ты вообще дочерей своих хоть когда-нибудь видишь?»

«Да как ты смеешь меня упрекать!»

«Ты даже не поинтересовался у Майи насчет…»

Сестры переглянулись.

– От той девушки что-нибудь приходило? – помедлив, спросила Лорен.

– Нет, – покачала головой Майя.

Накануне вечером родители усадили ее за стол – впервые за несколько месяцев они не пытались вцепиться друг другу в глотки, находясь дома вместе, – и сообщили об этой Грейс, единоутробной сестре Майи, которая живет с приемными родителями в двадцати минутах езды от них. Как явствовало из рассказа, Грейс только сейчас начала задавать вопросы о своей биологической семье. Вдобавок, сказали Майе, у них есть еще и единоутробный брат по имени Хоакин, но никто не знает, где он и что с ним – парень вроде как потерялся, точно связка ключей, оставленная не на своем месте. «Ты позволишь дать Грейс твой адрес электронной почты?» – спросил папа. «Да пожалуйста», – пожала плечами Майя.

На самом деле идея пришлась ей совсем не по душе, однако в родительскую поддержку она уже не верила. Мать с отцом еле-еле выносят друг друга – разве остались у них силы еще и на нее? Майя не будет плакать перед ними, не будет задавать вопросы и в голову себе заглянуть не позволит, даже одним глазком. Она больше не доверит свои мысли этим двоим, которые ведут себя как слоны в посудной лавке. Чтобы уберечь себя, придется держать дистанцию.

Прошлой ночью Майю разбудил жуткий кошмар: высокие темноволосые незнакомцы протягивали к ней руки, пытались забраться в комнату через окошко. Резко втянув воздух, Майя проснулась. Пальцы дрожали так сильно, что даже не получалось набрать в телефоне сообщение Клер. И неизвестно еще, что страшнее: чужаки, которые хотели ее похитить, или тот факт, что подсознательно Майя желала, чтобы похищение удалось. Заснуть она уже не смогла.

«Ты же знаешь Майю. Сама она тебе ничего не скажет, нужно расспрашивать! Она совсем не такая, как Лорен. Если бы ты уделял им хоть немного времени…»

Вообще-то Майя не испытывала особого восторга по поводу своего удочерения, но в такие моменты, как сейчас, пожалуй, была даже рада тому, что не связана с этими людьми кровными узами. («Вот отстойно-то быть на твоем месте, Лор», – думала она, когда родительские ссоры становились чересчур громкими, чересчур опасными.) Проще представлять себе целый калейдоскоп разнообразных возможностей, в котором твоим родным человеком может оказаться буквально кто угодно. С другой стороны, именно из-за этого мир порой казался слишком большим, и Майя начинала чувствовать свою оторванность, боязнь уплыть в пустоту. Тогда она искала руку Клер и крепко хваталась за нее, силой возвращая себя на землю.

– Как думаешь, они разведутся? – спросила Лорен месяца два назад после того, как папа выбежал из дома, яростно хлопнув дверью, а мама даже не заглянула к ним перед сном. В ту ночь сестры спали в одной кровати, чего не делали с раннего детства.

– Не говори глупости, – отрезала Майя, хотя до утра не сомкнула глаз, прокручивая эту мысль. Кого выберут родители в случае развода? Лорен – их биологический ребенок, как справедливо отметила Эмили Уитмор, а Майя – нет.

Господи, что за чушь!

И все-таки.

Тем вечером, когда все поднялись наверх, когда Лорен вернулась в свою комнату и заперлась изнутри, когда мобильник давно полагалось убрать, но проверять Майю никто не пришел, она допоздна переписывалась с Клер («Мои родители однозначно разводятся, лол»), а потом лежала с открытыми глазами. В три часа ночи все кажется более страшным, это факт.

Телефон неожиданно звенькнул: пришло уведомление о новом письме. Майя нажала кнопку меню. Где-то она читала, что каждая минута, проведенная с мобильным в постели, отнимает целый час сна. Тогда она сочла это утверждение чепухой, но теперь вполне допускала обратное.

Сестра?

– гласил заголовок.

Письмо было не от Лорен. Майя открыла его.

Хоакин

Раннее утро Хоакин любил больше всего.

Он любил наблюдать, как в ясные дни розовое небо постепенно делается золотистым, а потом ярко-синим. В пасмурный день ему нравился туман, который накрывал город, словно одеяло, окутывал холмы и скоростные магистрали и был таким густым, что порой Хоакин мог его потрогать.

Ему нравилась тишина этих утренних часов; нравилось, что можно кататься на скейте, не опасаясь сбить медлительных туристов или малышей, удравших от родителей. Хоакину нравилось быть одному. Так создавалось впечатление, что одиночество – его собственный выбор, и это было легче, нежели чувствовать себя одиноко среди людей, а именно так он себя чувствовал, когда пробуждался к жизни весь остальной мир, когда действительность брала свое и солнце растапливало туманное одеяло.

Съезжая по горке к Центру искусств, Хоакин наклонил туловище влево. Колеса на доске были новенькие – подарок «просто так» от восемнадцатой по счету пары опекунов.

Марк и Линда пробыли ими почти два года. Хорошие люди. Хоакин относился к ним с теплотой. Линда научила его водить старенький минивэн и даже не ругала за небольшую вмятину на задней пассажирской двери, появившуюся по его вине. Прошлым летом Марк шесть раз брал его на бейсбол; они сидели рядышком, молча наблюдали за игрой и отмечали верные судейские решения одобрительными кивками. «Приятно видеть отца и сына вместе на матче», – сказал им однажды какой-то старик, и когда Марк с широкой улыбкой обнял Хоакина за плечи, тот покраснел так густо, что его едва не бросило в жар.

Про свое раннее детство он знал немного. В интернате очутился в возрасте года, туда его сдала мать. Судя по записи в свидетельстве о рождении, которое один раз попалось ему на глаза, мать звали Мелиссой Тейлор, а отец носил фамилию Гутьеррес, но это было примерно десять социальных инспекторов назад, и родительских прав Мелиссу давно лишили. Она ни разу не пришла навестить маленького Хоакина. Каким же надо быть отвратительным ребенком, думал он, если даже родная мать не хочет тебя видеть?

О биологическом отце не было известно ничего, кроме фамилии и того, что он не был белым: для подтверждения этого факта Хоакину стоило лишь посмотреть в зеркало. «Ты похож на мексиканца», – заключил один из сводных братьев, когда Хоакин признался, что не знает своих корней. Утверждение это никто не пытался оспорить, на том и сошлись. Хоакин – мексиканец.

Менялись опекуны, приемные семьи, всякое бывало – и хорошее, и плохое. Одна мамаша как-то потеряла терпение и треснула Хоакина по затылку деревянной щеткой для волос, отчего у него, прямо как у героя мультика, из глаз посыпались искры. Другая престарелая чета по совершенно непонятным причинам заматывала левую руку Хоакина клейкой лентой, заставляя его пользоваться правой (это не помогло, он все равно остался левшой). Еще один отец имел привычку хватать его за шкирку, едва не расплющивая шейные позвонки, и этого Хоакин уж точно никогда не забудет. Была и такая семейная пара, которая держала еду для приемыша на отдельной полке в кладовой, а полкой выше, над продуктами из обычного магазина, рядками тянулись упаковки с кашами премиум-класса для родных отпрысков.