Робертсон Дэвис – Убивство и неупокоенные духи (страница 62)

– И ты думаешь, я справлюсь?

– Эсме, ты сама прекрасно знаешь, что справишься, и ты в самом деле справишься. Погляди на себя объективно. Я знаю, это трудно, но ты умная женщина и у тебя получится. Что ты такое? Во-первых, как ты опять-таки сама знаешь, ты красива…

– Ох, Рейч, не говори глупостей…

– Детка, послушай меня, старика. Я знаю, что такое красота в современном понимании. Ты – то, что надо. Эти картинки в модных журналах, эти фотомодели – мрачные девицы, кривятся как чокнутые, и кажется, что их укус ядовит. Но какие волосы! Господи, какие волосы! И костяк! Нынче в моде анорексичный вид, но с большими сиськами. Пара отменных маракасин – и у тебя они есть…

– Рейч, давай все же к делу.

– Знаю! Я совершенно объективен. У тебя есть все, что надо. Ты только предоставь мне действовать, и одному богу известно, чего мы можем достичь.

– Ну, если ты так говоришь…

– Говорю. Я смотрю в совершенно иной перспективе, недоступной для тебя. Не думай, я помню, что ты овдовела, да еще при таких ужасных обстоятельствах. Господи Исусе… Гил лежит на полу, весь в крови, ты сжимаешься от ужаса в постели, вдавливаясь спиной в подушку, а убийца тем временем убегает! Думаешь, я об этом забыл? Может быть, в телесериале даже воспроизведут момент убийства, – конечно, вместо тебя играть будет актриса, иначе получится дурновкусица и отпугнет зрителей старше тридцати… Но инсценировки будет достаточно, чтобы до зрителей дошло, какую чудовищную трагедию ты пережила.

– Да, сцена выйдет мощная. Но произносить текст я, конечно, буду сама. Так? В темном костюме. Не черном. А то для современных зрителей это будет слишком сильно напирать на вдовство.

– И волосы распустишь. Начни-ка ты их отращивать прямо сейчас. Чем длиннее, тем лучше.

– Они и сейчас не короткие.

– Отпусти еще длиннее. Время есть, если у тебя волосы растут быстро. Но первым делом надо выпустить книгу. Я прозондировал почву…

– Так скоро?

– Отнюдь не скоро. Ты забыла, сколько времени нужно в наши дни, чтобы книга вышла. Даже если очень торопиться, это несколько месяцев. Так что начинай работать над текстом, не теряя ни минуты. Надо ковать железо, пока горячо, а то вся эта история остынет. Общий план, который ты мне прислала, – он ничего, но недостает изюминки. Мне нужно дня два-три, чтобы понять какой, но я выясню и сразу дам тебе знать. Не пиши длинно. Это не «Война и мир», знаешь ли. Сто двадцать пять страниц с хорошим интервалом, сногсшибательной обложкой, сзади – отличное фото тебя. А сейчас иди домой, Эсме. Сделай глубокий вдох и садись за машинку. Времени терять не приходится.

– Ну, Рейч, если ты знаешь, что делаешь…

– Знаю. И не думай, что я черствый. У меня сердце кровью обливается. Но когда ты начнешь писать, это тебя утешит, как ничто другое. Писательство – лучшее лекарство от разбитого сердца.

– У меня все в порядке с сердцем. Желудок пошаливает.

– Ну конечно. Шок. Тяжелая утрата бьет по всему организму. Так что пиши! Это лучшая терапия.

– Наверно, на самом деле… возможно, очень самонадеянно так говорить… я это делаю ради других людей.

– Ради других разбитых сердец. Ради других понесших тяжелую утрату. Так и надо на это смотреть. Я с тобой свяжусь в начале следующей недели.

(3)

– Можете назвать это причудой, если угодно. Но я уверен, вы понимаете, как сильна может быть причуда. Иначе я, возможно, не выдержу. – Нюхач принял чрезвычайно серьезный вид.

– Ты хочешь сказать, что отказываешься от должности Гила, если, чтобы ее занять, тебе придется переехать в кабинет Гила?

– Не отказываюсь. Нет-нет, шеф, я ничего такого не имел в виду. Это замечательная возможность навести порядок в отделе культуры, придать ему связность. Гил, бедняга, мало что понимал в связности.

– Я бы на твоем месте не заходил так далеко. Отдел и сейчас в прекрасном состоянии.

– О, конечно, конечно. У Гила был подход; я этого не отрицаю. Но кое-что можно улучшить. Значит, вы видите…

– Я вижу, Ал, что ты хочешь занять место Гила, но с условием, что тебе не придется занимать его кабинет.

– Он забит его вещами. Гил тащил в гнездо что попало.

– Сказать заведующему хозяйством, и он все вывезет за полдня.

– Да, конечно. Но атмосфера останется.

– Не понимаю. Какая еще атмосфера?

– Ну вы знаете… его присутствие, его флюиды, которые впитались в стены, в занавески…

– Сказать заведующему хозяйством, и стены покрасят, а занавески отнесут в химчистку.

– Похоже, я недостаточно ясно выражаюсь.

– Нет, Ал, если честно, то нет. Скажи мне, какого черта ты на самом деле хочешь?

– Я не хочу сидеть там, где обитает дух мертвеца.

– Это что-то новенькое. Тебя послушать, у нас тут какой-то замок Дракулы. Господи, Ал, нашему зданию от силы семь лет. Все личные кабинеты руководящих сотрудников – одинаковые. Но я вижу, тебя что-то беспокоит, и готов пойти навстречу в разумных пределах. Если ты не хочешь переезжать в кабинет Гила, то куда ты хочешь переехать?

– Я думал про кабинет Макуэри.

– Если тебя волнует атмосфера, то кабинет Макуэри практически и есть замок Дракулы. Я в жизни не видел столько причудливого хлама. Чего стоит один череп на книжном шкафу! Но Макуэри отличный работник. Его серия статей о женском священстве получила премию за журналистику. Зачем сгонять его с места?

– Вообще-то, если я собираюсь возглавить отдел культуры, я бы хотел поговорить с вами насчет Макуэри. Ему не место в этом отделе. Я был бы рад, если бы его перевели куда-нибудь.

– И для начала ты собираешься выгнать его из кабинета. Не круто ли забираешь?

– Он в самом конце коридора. Там тихо. То, что нужно, чтобы сосредоточиться на работе.

– Ну… черт меня возьми, если я вдруг пойду и заявлю Макуэри, что тебе втемяшилось занять его кабинет и чтобы он оттуда убирался. Я не могу так обращаться с сотрудниками. Гильдия меня убьет. У него будет совершенно законный повод для жалобы, а нам не нужны жалобы от старших сотрудников. Но я тебе вот что скажу. Пойди к Макуэри и скажи ему очень вежливо – «пожалуйста» и все такое, – что собираешься стать преемником Гила и главой отдела культуры и будешь весьма благодарен, если он найдет возможность уступить тебе свой кабинет, к которому ты питаешь особое пристрастие. Если он согласится, хорошо. Если нет – извини. Но никакой железной руки, Ал. Если Хью скажет нет, значит нет. И не ссылайся на меня, я не желаю в этом участвовать.

Так вот, значит, как! Меня совершенно не обидело, что главный редактор назначает моего преемника так скоро после моей смерти. Ежедневная газета выходит именно так – ежедневно, и тут не до сантиментов. То, что он назначил именно Рэндала Алларда Гоинга, меня тоже не очень удивило – тот был наиболее очевидным кандидатом среди сотрудников. Его врожденная одиозность не мешала ему быть неплохим журналистом. Наверно, у меня было право питать к нему личную неприязнь, учитывая, что он соблазнил мою жену и из-за этого убил меня. За такое сложно любить. А теперь он хочет избавиться от Макуэри и занять его кабинет.

Разговор Гоинга с Макуэри вскоре утратил всякое подобие вежливости, даже притворной.

– То есть если в двух словах, мистер Гоинг, вы хотите занять мой кабинет, потому что у вас возникла такая прихоть, и никаких других причин нет.

– Я объяснил причину. Если я возглавлю отдел культуры, я не смогу выполнять эту работу на своем теперешнем месте, в комнате, где сидят еще четверо критиков.

– Но вы можете ее выполнять в бывшем кабинете Гила.

– Я же сказал, мне не нравится бывший кабинет Гила.

– Это кабинет руководителя. В нем есть место для секретарши. Если вы переедете сюда, куда она денется?

– Она не только… была не только секретаршей Гила. Она секретарша отдела. Она может сидеть там же, где и сейчас.

– Понятно. Что ж, мистер Гоинг, не буду ходить вокруг да около: я не хочу переезжать.

– Хью, нам предстоит работать вместе. Я должен занять место у руля, и мне хочется, чтобы это место было здесь, в вашем кабинете. Неужели мы не можем решить этот вопрос мирно?

– Вы имеете в виду – решить его по-вашему? А какова альтернатива? Мне придется писать заявление по собственному желанию?

– Хью, Хью, не забывайте старинную мудрость: никогда не угрожай уволиться, если не готов выполнить свою угрозу.

– А почему вы думаете, что я не готов?

– Мне не хочется, чтобы вы совершили опрометчивый поступок.

– Не волнуйтесь, я и не собираюсь. А с главредом вы это обсуждали?

– Это не имеет отношения к делу…

– Имеет. Спорю на что хотите, обсуждали и он сказал, что не желает иметь к этому никакого отношения и чтобы вы сами попробовали меня уговорить. Ну так вы получили ответ, мистер Гоинг.

– Хью, неужели мы не можем быть друзьями?

– С какой стати? Мне платят за то, что я коллега, а не за то, что я друг. Я был другом Гила, но это тут ни при чем. Если вы заняли место покойника, это не значит, что вы должны унаследовать и его друзей.

Ох, Хью! Не надо было этого говорить! Но когда кровь горца вскипает у тебя в жилах, ты бываешь жесток. И ты не понимаешь, насколько опасно «место покойника». Ты приобрел врага в лице Нюхача, и я могу тебя понять, но все равно ты зря это сделал.

(4)

Нюхач сейчас в неподходящей кондиции для ссор, связанных с работой. Он ищет встречи с Эсме – все время, начиная со дня похорон, и слишком часто. Она не приходит в редакцию «Голоса». Хотя она имеет право на отпуск любой продолжительности в связи с тяжелой утратой, ее еженедельная колонка продолжала выходить – кроме одной недели, когда колонки не было, зато имя Эсме постоянно мелькало в новостях, напоминая о ней публике. Эсме дала знать главреду, что пришлет колонку для следующей недели. Это мужественно с ее стороны. Это также гарантирует, что читатели не успеют ее забыть. Нюхач звонил ей каждый день, и она каждый раз отказывалась с ним поужинать и запрещала приходить к ней домой. Он умоляет: ведь это, разумеется, будет выглядеть всего лишь как визит старого друга с соболезнованиями. Но Эсме так не думает.