Робертсон Дэвис – Корнишская трилогия (страница 246)
Он ушел. Шнак дремала и думала, дремала и думала, и после обеда, когда Гунилла пришла ее проведать, оказалось, что ей гораздо лучше.
– Наверняка этот разговор ему нелегко дался, – заметила она, когда Шнак пересказала ей беседу Геранта. – Многие так называемые влюбленные не рискнули бы на подобную откровенность. Быть таким, как Герант, – непросто.
В пятницу днем состоялся окончательный смотр костюмов перед последней генеральной репетицией, назначенной на вечер. В шестом ряду сидело несколько человек: главным был Герант Пауэлл, при нем Далси Рингголд, как верный оруженосец, с другой стороны – Уолдо Харрис. В ряду перед ними сидели Гвен Ларкин и обе ее ассистентки, а рядом замерла в ожидании девица на побегушках – на случай деликатных сообщений, которые нельзя прокричать во всеуслышание. Актеры в костюме и гриме один за другим поднимались на сцену, проходили в середину, двигались туда-сюда, кланялись, делали реверансы, взмахивали мечом. Иногда Герант выкрикивал какую-нибудь команду: отвечая, актеры прикрывали ладонью глаза от огней рампы, чтобы хоть как-то его видеть. Герант шептал замечания на ухо Далси, которая делала пометки или объясняла, а иногда увещевала, если очередное желание оказывалось невыполнимым за краткое время, оставшееся до премьеры.
Странный момент, подумал Даркур, который сидел еще дальше от сцены, совсем один. Момент, когда важен только вид певца, а не его пение; когда уже сделано все возможное, чтобы придать певцу сходство с персонажем, а с невозможным приходится смириться. Момент необъяснимого преображения.
Например, два черных рыцаря, Гринло и Лемойн, превосходно смотрелись в доспехах и тюрбанах, которые по замыслу Далси должны были подчеркивать их связь с Востоком. А вот Уилсон Тинни, играющий Гарета Прекраснорукого, походил на мешок, хотя в обычной одежде выглядел вполне прилично. Все из-за коротких ног. Без доспехов, в рубахе, он напоминал пупса. Гримируясь, он сильно накрасил щеки, видимо изображая обветренное лицо человека, проводящего дни в седле, но в итоге лишь усилил сходство с куклой. Оливер Твентимэн в одеяниях Мерлина выглядел вполне убедительным магом, потому что у него-то ноги были длинные; он обожал красиво одеваться и сейчас был счастлив. Джайлс Шиппен – Ланселот – в костюме был меньше обычного похож на сердцееда: на нем как будто было большими буквами написано: «ТЕНОР», и при вполне приличной фигуре он из-за широкой грудной клетки казался ниже своего роста.
– Ты что, не положила ему прокладки в туфли? – прошипел Герант, обращаясь к Далси.
– Положила, сколько могла; чуть больше – и он бы ходил как в ортопедической обуви. Он просто неказист, что с ним ни делай.
– Никто не поверит, что женщина могла бросить Хольцкнехта ради него. Ганс выглядит великолепно.
– Да, он излучает царственность, – заметила Далси. – Но все знают, что у женщин странные вкусы. Боюсь, тут ничего не поделаешь.
Как и следовало ожидать, Натком Прибах нашел о чем поговорить и фонтанировал жалобами.
– Герант, я совершенно ничего не слышу в этой штуке. – Он говорил о бармице, кольчужной сетке, которая ниспадала с его шутовского шлема на плечи, закрывая уши. – Если я ничего не слышу, я могу выйти на сцену не вовремя и все испортить. Неужели ничего нельзя сделать?
– Натком, вы смотритесь великолепно. Воплощенный образ веселого рыцаря. Далси что-нибудь подложит под шлем, прямо над ушами, и все будет в порядке.
– Мне все время неловко, – пожаловался Натком. – Терпеть не могу, когда у меня на сцене уши закрыты.
– Натком, вам, как настоящему профессионалу, такая мелочь не может помешать, – сказал Герант. – Попробуйте сегодня так, а если не получится, мы что-нибудь придумаем.
– Черта с два мы что-нибудь придумаем, – прошептала Далси и сделала пометку в блокнот.
Женщины тоже совершенно преобразились, надев костюмы. Доналда Рош – королева Гвиневра – выглядела красавицей, но явно современной, в то время как Марта Ульман в роли леди Элейны была, безусловно, созданием Средних веков, причем до того аппетитным, что все мужчины не сводили с нее глаз. Клара Интрепиди – Моргана Ле Фэй – в платье переменчивых цветов и головном уборе в виде дракона была, безусловно, волшебницей, но явно сбежавшей из какой-нибудь вагнеровской оперы. Она превосходила ростом всех мужчин, кроме Хольцкнехта, и при виде ее казалось, что дома в шкафу у нее висит полный набор доспехов.
– Ничего не поделаешь, – прошептала Далси. – Ну разве что она согласится всю дорогу петь стоя на коленях или сидя. Хорошо, что она сестра Артура: можно считать, что высокий рост – это у них наследственное.
– Да, но погляди на Панизи, – ответил Герант. – Он предположительно ее сын и при этом сын Артура. Явно же дитя этих двоих должно быть великаном.
– При инцесте всякое бывает. Подключи воображение. Это же ты подбирал певцов.
В целом придворные дамы смотрелись великолепно – кроме Вирджинии Пул, которая в роли леди Клариссаны выглядела как женщина, затаившая обиду, – впрочем, она таковой и была, что на сцене, что вне ее. Кое-кого из женщин помоложе Далси обрядила в
– Ты дала волю своим наклонностям, да, дорогая? – спросил Герант.
– А то. Погляди на Полли Грейвз: это смертный грех – закрывать одеждой такие роскошные дойки. А Эстер Мосс? Дуновение таинственного Востока, ветерок, прилетевший в Камелот из Багдада.
– На твоих эскизах все это выглядело немного не так.
– Тебе грех жаловаться. Эти девушки усладят взор зрителя, утомленного тяжелым днем в конторе.
– И взор зрительницы тоже, дорогая. Я не жалуюсь. Просто удивился. Кто же знал, какие богатства скрывались под репетиционными одеждами.
– Примроз Мейбон чудо как аппетитна, прямо так и съела бы ее, – сказала Гвен Ларкин. – У нашего пола есть свои преимущества… когда удается их показать.
– Девочки, подхватите трены через руку, – скомандовала Далси. – Этэйн, через левую. Вот так.
Даркуру все они – даже нудный Прибах – казались великолепными. Далси беззастенчиво брала идеи из «Энциклопедии» Планше и явно изучала работы Берн-Джонса, но то, что получилось в результате, было ее собственным творением. Может, и не все певцы выглядели в костюмах наилучшим образом, но общий эффект был великолепен – в каждой группе цвета перекликались, но не явным образом, а тонко. Об этом элементе оперы Даркур, зеленый новичок, еще не имел понятия.
Просмотрев все костюмы в их окончательном виде, сделав все пометки и выслушав все жалобы, Герант крикнул:
– Сейчас будет перерыв, но до этого давайте порепетируем выход на поклон. Ну-ка, все на сцену!
Когда все наконец выстроились, к его полному удовлетворению, он скомандовал:
– Когда все поклонятся, вы, Ганс, сойдете со сцены через правую сторону и приведете Ниллу, которая тоже поклонится, а потом жестом позовет Шнак. А ты, Шнак, тогда выйдешь в полном великолепии – ну, сколько сможешь наскрести, – Нилла возьмет тебя за руку, и ты сделаешь реверанс.
– Что я сделаю?
– Реверанс. Тебе не положено кланяться, ты еще слишком молодая. Если ты не знаешь, что такое реверанс, пусть тебе кто-нибудь покажет. Спасибо, пока все свободны. Дрессировщики животных, соберитесь за сценой прямо сейчас.
– Но почему я? – ответил Даркур на непривычные мольбы Шнак, которая сразу по окончании репетиции, как только все разошлись, начала к нему подлизываться.
– Но вы же знаете, как делают реверанс.
– Ну… да. Но почему ты не попросишь кого-нибудь из женщин? Это их епархия.
– Не хочу. Они меня терпеть не могут. Будут злорадствовать.
– Чепуха. Они к тебе очень хорошо относятся. А те, что помоложе, я думаю, тебя боятся, потому что ты очень умная.
– Ну пожалуйста, ну Симон! Ну я вас очень прошу.
Она впервые назвала его Симоном, и, поскольку сердце не камень, он согласился.
Они нашли темный закоулок за кулисами, у склада декораций.
– Вот. Тут тихо, и нам никто не помешает. Насколько я помню то, чему меня учили в танцевальной школе, это делается вот так. Сначала стань прямо. Ты сутулишься, а это портит весь реверанс. Теперь медленно и с достоинством опиши полукруг правой ступней сзади левой и слегка коснись правым коленом левой подколенной ямки. Теперь начинай медленно, осторожно опускаться, как будто в лифте. Когда дойдешь донизу, склони голову – от шеи. Спина все время должна быть прямая. Ты не корчишься, а благодаришь за любезность. Смотри на меня.
Даркур очень медленно – как пожилая вдова, у которой не гнутся суставы, – присел в реверансе. Шнак попробовала и грохнулась на бок.
– Это непросто. И в какой-то степени отражает характер человека. Не будь слишком игрива, но и не напускай на себя важность. Ты – великий композитор, благодаришь зрителей за аплодисменты. Ты превосходишь их талантом, но они – твои зрители, и ты оказываешь им высшую любезность артиста. Ну-ка, еще раз.
Шнак попробовала еще раз и уже не упала.
– Куда девать руки, черт бы их побрал?
– Держи их, как ты держала бы их на коленях, если бы сидела. Некоторые взмахивают правой рукой, обводя сцену, но это слишком театрально, а тебе еще и по возрасту не подходит. Вот, уже лучше. Еще раз. И еще. Держи голову прямо и гляди в зал: кланяйся только в самой нижней точке. Еще. Давай, давай. У тебя уже получается.