Чарли сдержанным не был. Я теперь редко общался с ним, но видел его часто – благодаря его сану и знакомству с Дамами. Мой друг детства, кроткий мальчик, когда-то переносивший боль с мужеством, достойным святого, стал решительным и, может быть, даже бесцеремонным; оба эти свойства подпитывались его верой. Вместе с бесцеремонностью, которая может быть положительным качеством для лидера, в нем проявился заметный снобизм, когда-то ненавязчиво, но твердо присутствовавший в его семье. Его отец-профессор, как подобает англичанину, твердо знал, кто есть кто, а его мать родилась и выросла в англоговорящем обществе Монреаля – в Канаде это говорит само за себя. Чарли гневался, что его упрекнули за стремление сделать славу Божию явной в проводимых им богослужениях и что этот упрек исходил от человека, которого он считал вульгарным простолюдином безо всякого эстетического чувства, и, что гораздо более важно, от человека, крайне примитивно понимающего христианскую веру.
Чарли точно знал, что в доме Отца его обителей много[79] и его, Чарли, обитель расположена по гораздо более престижному адресу, чем жилище Неда Алчина.
В следующее воскресенье, через неделю после визита архидиакона, Чарли начал боевые действия.
16
Дом пастора
Кокрофт-стрит
Торонто, Онтарио, Канада
Милейшая Барб!
У нас могучее брожение! Я тебе уже писала, что Чарли съезжает с катушек, и в последнее воскресенье, похоже, многие так подумали. То было воскресенье перед постом – ну ты знаешь, который в Церкви предшествует Рождеству, – и дети называют его «возбудительным воскресеньем», потому что Коллекта Дня – ты гляди, сколько заглавных букв, я становлюсь настоящей церковной мышкой – начинается словами: «Возбуди, Господи, волю верных Твоих…» И клянусь, Чарли нас возбудил, да еще как!
Я ведь тебе рассказывала про сморчка по имени архидиакон Алчин [1] – он залез на амвон у нас в храме и обгадил мою мантию, которая на прошлой неделе впервые участвовала в евхаристии на плечах всеми любимого отца Хоббса; не мне бы говорить, но она смотрелась великолепно! И этот Алчин обдал грязью практически все, благодаря чему приход Святого Айдана имеет свое лицо, – это единственный известный мне приход, где человек с каплей художественного вкуса чувствует себя как дома. Но что поделаешь, таков Торонто – и вообще Канада, потому что здешние жители в глубине души так и остались первопоселенцами и считают искусство забавой, с помощью которой женщины коротают долгие зимние вечера, – ну, знаешь, вязанье, лоскутные одеяла и гипсовые фрукты, пока мужчины хлещут самогон в сарае. Если подобные люди получают какое-то образование и приезжают в большой город, они обнаруживают, что искусство помогает собирать деньги на более важные вещи или его можно душить сложнейшей сетью комитетов, каждый – со своим вице-президентом, что позволяет бесконечно играть в аппаратные игры. Но самоцелью искусство для этих людей не бывает никогда.
Ой нет, я так же глуплю, как Чарли. Если искусство считать самоцелью, все ослы и бездари, способные малевать, лепить или еще каким-то образом самовыражаться, возомнят себя венцом творения, а это, черт побери, не так! Для художника, настоящего творца, искусство – одинокое занятие. По-другому быть не может. Но для тех, кто не художник, но умеет видеть, слышать, думать, искусство – то, ради чего стоит жить. Или я ошибаюсь? Ты должна знать. Ты настоящий художник, а я только так, прихлебала. Хотя мантия получилась неплохая. Я пошлю тебе фото.
Но вернемся к Чарли. Он грохотал, призывая конгрегацию препоясать чресла для борьбы с филистимлянами. Конгрегация должна показать, что преданность искусству как пути к Богу – истинная религия и ее не смеют регулировать любители чаепитий и угощений, видящие в церкви клуб, или дебилы, напоминающие девочкам-причастницам, чтобы те не забыли о «свиданке с Христом», подразумевая Евхаристию, святое сердце всей христианской веры! (Это был выпад в сторону популярного священника, именно такие вещи говорившего в модной школе для девочек.) Конгрегация не должна ни на минуту забывать: несмотря на все величие Дел, они играют лишь вторую скрипку по сравнению с Верой, а Вера обретает сильнейший голос – после Любви и Надежды – в искусстве, через которое Господь вещает не прямо, но со всей Своей полнотой.
Но даже под самым тяжелым камнем непременно найдется червяк. Чарли страшно обозлился, потому что Алчин обхаял его «Свет миру» – отличную репродукцию, которую Чарли подарил церкви в благодарность за свое двадцатилетнее служение. Прекрасная вещь, да, не спорю. Но у меня от нее всегда мурашки ползли. И я никогда не забуду, как мой брат Ронни – он пропал без вести при Дюнкерке, и мама так никогда и не оправилась – говорил, что Христос как будто встал ночью, чтобы пойти в туалет, и обнаружил, что там уже занято! Прекрасная картина – прерафаэлиты, несомненно, умели рисовать, хотя от их сюжетов мурашки ползут, – я ни слова не скажу против тех, кому она по правде нравится, и в храме Святого Айдана она смотрится прекрасно. Так что предостерегать против нее детей, якобы борясь с идолопоклонством, просто оскорбительно. Но Чарли в ответных действиях перешел на личности, а праведный гнев не может быть личным.
Итак, если службам у Святого Айдана вообще в человеческих силах прибавить еще пышности, именно это сейчас и происходит. Чарли обещал во время Рождественского поста произнести серию проповедей о житиях святых и о месте святости в современной жизни. Выкуси, архидиакон Алчин.
Кстати, архидиакон страшно гордится своей фамилией. Якобы она происходит от староанглийских слов, означающих «сплошной мозг» или «самая суть». Конечно, не человеку с фамилией Фрик – что означает «могучий воин» – бросить в него камень, но все же, по-моему, его фамилия ужасно дурацкая.
Дражайшая уже закончила кадуцей для доктора Халлы, и он прекрасно смотрится в передней, над столом драконши. Над кадуцеем он велел изобразить какую-то надпись на греческом языке, и я сказала, что это нестерпимая показуха, но он засмеялся и заговорил о маскировке с помощью языка учености[80] во имя пристойности, – кажется, это цитата откуда-то. Доктор обожает щеголять эрудицией – это нормально для тех, кто узнает его цитаты, но остальным кажется высокомерием.
Итак, моя мантия наконец закончена, принята с благодарностью, освящена и теперь тянет к земле бедного старого отца Хоббса, который в последнее время стал сдавать. [2]
Ну хватит на сегодня. Я буду тебе сообщать, как проходит Великое Возбуждение.
1. Подлинно клеветническая карикатура на Эдвина Алчина – злокачественная религиозность и христианский елей сливаются в одной гномьей тушке.
2. Отец Ниниан Хоббс, сгибающийся под тяжестью великолепной мантии работы Чипс. В безобразном старом лице заметно сходство с Ньюменом.
17
Я велел начертать на стене греческую надпись вовсе не для того, чтобы уколоть Чипс своей ученостью, – очень жаль, что она так подумала. Мне настолько понравился новый кадуцей, что я решил дополнить его греческим названием понятия, которое вкупе с кадуцеем, как мне казалось, подытоживает мою медицинскую философию: змеи Мудрость и Знание под управлением Гермеса, бога медицины, и всеми ими правит Судьба, она же Необходимость. Поэтому я нашел хорошего каллиграфа, и он написал это слово красно-золотыми буквами на стене над бронзовым посохом. И теперь оно там красовалось.
Гарри Хатчинс, мой ассистент, весьма впечатлился:
– Выглядит потрясающе, шеф, только что это значит?
Я объяснил как мог, что Судьба, или мрачная Необходимость, правит жизнью – она сильнее всего, что может сделать бог врачевания всей своей Мудростью и Знанием.
Гарри присвистнул:
– Никакой свободы, а?
– Много такого, что выглядит как свобода, – поправил я. – Но в конце концов… Конечно, это не только физическое понятие; Судьба загадочна и ужасна, и нам не часто доводится увидеть ее за работой, разве что краем глаза. Но в конце концов… ну… приходит конец.
– Вы это пациентам собираетесь рассказывать? – поинтересовался Гарри.
– Только если они спросят и если достаточно владеют философией, чтобы вынести подобное знание.
– Очень правильно. Не стоит пугать пугливых. Но само это слово… Для меня это все равно что китайская грамота, конечно. Как это произносится?
К удивлению нас обоих, на этот вопрос ответила Кристофферсон. Она сидела у себя за столом под кадуцеем и надписью и слушала наш разговор.
– Ананке[81], – произнесла она.
– Ну и ну. Рифмуется с «изнанки». Инге, милая моя, я и не знал, что вы говорите по-гречески.
– Если бы вы только этого не знали, доктор, вы были бы чудом эрудиции, – отрезала Кристофферсон. – И будьте любезны, не зовите меня своей милой. Я ничья не милая.
– Ну, если вдруг передумаете, только свистните – и мигом станете моей милой. – Гарри любил ее поддразнивать.
Должно быть, я один на всем свете знаю, отчего Инге Кристофферсон – ничья не милая. Всего лишь еще одна печальная повесть, уходящая корнями в ту ужасную войну, о которой Чипс пишет так бодро.
Мне нравилось, что у меня на стене написано слово «ананке». Оно удерживало мою медицинскую мысль в нужном русле. Потому что я не изобретал новую концепцию медицины; я пытался найти очень старую, нечто вроде Вечной Философии для искусства целителя; а Судьба, она же Необходимость, – элемент жизни, помогающий врачу не зазнаваться, ибо Судьбу не победить, что ни делай. Люди должны болеть. Люди должны умирать. Если мне вроде бы удавалось отодвинуть смерть пациента, меня считали хорошим врачом, но я-то знал, что это лишь отсрочка, а не победа, да и отсрочки я могу добиться, только если Судьба, или даймон моего пациента, так решит.
