Она привезла его в школу. В мою старую школу! Этот мальчик, по крайней мере частично, испытает то, что совершил и пережил я сам в школьные годы; он обретет своего Чарли и своего Брокуэлла и будет считать себя прекрасным молодым человеком, принадлежащим к поколению, которое действительно что-то значит, в отличие от поколения родителей. Я был его крестным отцом (и, не исключено, также биологическим отцом), и потому, когда я довез их до школы, согласно традициям и ритуалам я обязан был дать ему напутствие. Я так и сделал, но сердце у меня упало, ибо я понял, что отныне вступил в ту пору жизни, когда сам стал советчиком; а до тех пор я, не формулируя это словами, воспринимал себя как адресата поучений и нежданной удачи.
Мы оставили мальчика в школе, и я повез Нюэлу к себе – в клинику, то есть домой, на обычное чаепитие, но после чая мы оба оказались не расположены идти в постель. В нашей жизни повеяло не то чтобы дыханием осени, но концом лета. Юный Коннор не понял бы ни слова из всего этого, но именно он встал между нами, не разделяя нас.
С тех пор я, полагаю, выполнял свой долг по отношению к мальчику. В шестом классе он любил ужинать у меня в клубе и время от времени ходить со мной на концерт или в театр. Я подумывал сводить его к Дамам, на одно из их воскресений.
Было бы забавно познакомить Коннора и Чарли. Сын Брокки, мой крестный сын. Чарли, безбрачный, не испытал этого огромного шага, в отличие от нас, мирян. Он был «святым отцом», но, смею надеяться, не отцом. Типично для целибатных священников, Чарли держался подчеркнуто моложаво, и его потрясла бы подлинная молодость этого высокого красивого юноши – мужчины во всех аспектах, кроме тех, которых он благодаря удачным обстоятельствам рождения пока не испытал. Чарли потрясло бы осознание, что время идет и что на великанском эскалаторе жизни мы с ним проехали уже добрую половину пути наверх.
Но почему мне так хочется встряхнуть Чарли? Он меня беспокоил, а так как он не был моим пациентом, я имел право на это злиться. Он проповедовал безапелляционным тоном, с жаром, в котором мой медицинский слух улавливал оттенок невменяемости. Он распространялся о святых и святости, никак не учитывая очевидный факт, что это явление сильно изменилось со времен его любимой «Золотой легенды» – может, и по сути тоже, но внешне уж точно. Будь это во власти Чарли, он вернул бы нимбы, и первым, кто удостоился такого знака отличия, стал бы бедный старый Ниниан Хоббс. Отец Хоббс, безусловно, хороший человек, а раньше был еще лучше, но нынче заговаривался и едва ли мог отслужить литургию без подсказок.
Епископу следовало бы снять Хоббса. Вероятно, он думал, что старику осталось совсем немного и, чтобы не поступать с ним жестоко, проще дождаться визита ангела смерти.
18
Дом пастора
Кокрофт-стрит
Торонто, Онтарио, Канада
Любезная Барб!
У нас тут удивительные дела. Впрочем, так ли уж они удивительны? Во всяком случае, драматичны. Бедный старый отец Хоббс преставился, перекинулся, сыграл в ящик, но как элегантно! Кто бы мог подумать, что в старике столько театральности. Вот что случилось. В Страстную пятницу у Святого Айдана проводилось необычное богослужение – нечто, называемое Литургией Преждеосвященных Даров. Это древний обряд, воскрешенный отцом Чарли и Декурси-Парри. Было много народу. Поклонение кресту, Великий вход со Святыми Дарами из алтаря часовни, где они лежали, потому что были приготовлены с вечера. Поэтому служба так и называется. Совершал литургию отец Хоббс. На гостию покадили ладаном, отец Хоббс вознес ее, положил в рот, повернулся к алтарю и упал. [1] Конечно, все решили, что он просто переутомился – удушающие клубы ладана, моя тяжелая мантия у него на плечах и строгий пост, положенный в Страстную неделю, – но когда диаконы и о. Чарли бросились к нему, разверзся ад. Один из диаконов, чернокожий, он работает техником в больнице и одновременно готовится стать священником, сказал громко: «Он умер!» Я слышала, как отец Чарли ответил: «Не может быть!» Доктор Халла, наш арендатор, бросился к ограде алтаря, но, как ни удивительно, о. Чарли махнул рукой, показывая, чтобы доктор не приближался, и они вполголоса обменялись несколькими словами. Доктор Халла почернел лицом, как грозовая туча, но остался на месте, пока диаконы выносили тело в ризницу.
Сенсация! – как когда-то говорили в мелодрамах. Но кажется, приход Святого Айдана ничем не смутить; на хорах тут же грянули что-то, определенно похожее на Баха – у Святого Айдана отнюдь не пренебрегают Бахом, хоть он и лютеранин, – и мы все притихли и сидели как на репьях, пока о. Чарли не появился снова.
Он был спокоен и почти светился, если ты понимаешь, о чем я. «Наш любимый отец Хоббс скончался, – сказал он, – и собравшиеся здесь поистине благословенны, так как присутствовали при успении обожаемого духовного отца, которого многие считали святым – не просто человеком святой жизни, но подлинно святым – и кто, мы можем быть уверены, теперь предстоит перед Спасителем, которому служил смиренно и величественно, пока жил среди нас. Святую Евхаристию, начатую им, следует теперь завершить». И с этими словами он повернулся к алтарю, вознес другую гостию – в ходе этой литургии священник получает большую печеньку, которую съедает сам, а потом все остальные получают по маленькой печеньке и запивают из Чаши, – и отец Чарли съел свою большую печеньку, вознес Чашу, и служба продолжилась. Все причастились. После того, что произошло, было бы просто немыслимо не причаститься. Даже Кристофферсон – я не думала, что происшедшее на нее подействует, но, похоже, я неверно о ней судила. Я в последнее время все чаще и чаще думаю, что неверно сужу о людях.
Во второй половине того же дня мы собрались в храм на бдение: символически оно происходит в то время, когда Христос висел на кресте, в Его предсмертные часы. Конечно, все думали про Ниниана Хоббса. Клянусь тебе, дорогая, я никогда не ощущала такой святости ни в одном собрании людей за всю свою жизнь. Вел службу Чарли, но ни слова не сказал о том, что произошло утром. [2]
Потом была суббота – в церкви это пустой день. Потом собственно Пасхальное воскресенье, с мессой в семь (Уимбл) и канонической мессой в половине одиннадцатого, с такой музыкой, такой торжественностью, каких ты в жизни не видала. Храм был битком набит и пронизан великолепным духом любви и жизни.
Это чувствовалось даже до крестного хода. Но когда хор грянул хвалу Победителю Смерти – клянусь тебе, я впервые в жизни ощутила, что на самом деле значит религия! Что-то вроде потрясающей легкости за сиськами… о черт, я не могу описать это тем пошлым слогом с жаргонными словечками, которым обычно выражаюсь и который все превращает в шутку. Это были не шутки. Но и не напыщенно-серьезно-религиозно. Меня как будто создали заново, и теперь мне не нужно будет все время валять дурака, пряча свои подлинные чувства. Многие ревели. И я ощутила, что впервые в жизни могу быть просто собой, а не кривляться, боясь показать свое истинное лицо. Наверно, я невнятно выражаюсь, но, надеюсь, мне удалось передать, что это было откровение. Что я теперь – верующая, религиозная? Не знаю. Знаю только одно: я никогда ничего подобного не испытывала, а теперь хочу испытывать всегда.
Розочкой на торте стала проповедь Чарли. Короткая, но лучшая из всех. Он объявил, что Ниниан Хоббс был подлинно святой. Он, Чарли, провел все время после кончины отца Хоббса, размышляя о смерти, молясь и ожидая, чтобы Господь заговорил с ним. И он подлинно и смиренно верит, что Господь с ним говорил. Не словами, но пылающим убеждением в истинности этого факта: мы знали святого, он ходил среди нас и коснулся наших жизней, и сейчас этот святой вкушает сияние Господней Вечности. Человек, которого мы знали, с которым говорили еще несколько дней назад, ныне подлинно пребывает с Богом. Чарли сказал, что сообщает нам это не как некто уверенный в истине, но как вестник, обязанный донести послание во все концы, где звучит его голос. И мы слышим это послание, чтобы тоже распространять его. Весь город должен узнать, что среди нас обитал святой.
Сильное заявление, но Чарли надо было слышать! Я тебе говорю, я раньше думала, что он съезжает с катушек, но в этой проповеди, никак не длиннее десяти минут, он преобразился. Мы выходили из церкви, пылая уверенностью, что должны выполнить его наказ – поведать всем. Но как?
К счастью, я знала как. После обеда в воскресенье у нас состоялся обычный «салон», как называет его Хью Макуэри – наполовину в шутку, наполовину уважительно, – и сам Макуэри тоже пришел, как всегда, обжора несчастный! Нет, так говорить нехорошо, но он и правда ест, как беженец. Хью, вероятно, самый важный светский голос Канады во всем, что касается религии. Он знает, о чем пишет, – он сам священник-расстрига, кажется пресвитерианский, и получил надлежащее образование в этой сфере, как положено у шотландцев. А пишет он так, что читают даже сатанисты, настолько интересно и небанально. И вот я вооружилась блюдом аметистовых тарталеток собственного изготовления – невесомые корзиночки из теста с виноградным желе и капелькой взбитых сливок, – загнала Хью в угол и рассказала, что произошло. Чарли уверен, что старик был святой и об этом нужно поведать всем, а это, Хью, твоя работа, сказала я, так что ты уж постарайся.
