Робертсон Дэвис – Чародей (страница 55)

Старина Бертон определил бы ее хворь как «меланхолию девственниц, монахинь и вдов»[67], но это было бы не совсем точно. Ей не хватало не просто сексуального опыта, но чего-то гораздо большего. Она была отчетливым примером того, как человеку мстит непрожитая жизнь. Мисс Фотергилл отвергла все пути, открытые ей в молодости, отказалась от любви и вообще любых сильных чувств. Она никогда не использовала ни для какой цели свои способности (хотя была неглупа), но посвятила себя уходу за эгоистичной матерью и удовлетворению всех ее прихотей. Она была компаньонкой и доверенным лицом матери, а потом сиделкой, пока мать не сошла в могилу. Мисс Фотергилл питала твердое убеждение, что ее мать обладала незаурядным интеллектом, глубокой мудростью и безупречными манерами в светской жизни, хотя никаких доказательств этого я так и не увидел. А теперь, после смерти матери, мисс Фотергилл оказалась выброшенной на сушу, и ее существование лишилось смысла. Но непобедимый инстинкт выживания, лежащий много глубже уровня рассудка, не позволял ей умереть (она прилежно ходила в церковь, но при этом страшно боялась смерти). Пустота жизни мисс Фотергилл заполнялась набором симптомов разной степени неприятности, убедивших ее, что она серьезно и чрезвычайно необычно больна.

Она была в самом деле больна – по меркам своей жизни и своего темперамента. Ее нужно было пробудить и заставить по-новому взглянуть на свое положение. Я не хотел намекать, что милая мамочка была эгоистичной старой кровопийцей довольно распространенного типа, но пытался привлечь внимание к тому факту, что мамочка умерла и мир от этого не перевернулся.

Лечение: начинаем с Кристофферсон. Минеральные ванны, которые так и крутили мисс Фотергилл, по выражению Чипс; хорошая клизма раз в неделю (в ней мисс Фотергилл не нуждалась, но после хорошей клизмы пациент чувствует себя как новенький, и к тому же – это мои фантазии, но я даю своей фантазии право голоса в части лечения пациентов – клизма напоминает о том, что от бесполезного пора избавляться). Я велел Гарри Хатчинсу смешать для мисс Фотергилл тонизирующее средство, отчасти полезное, так как содержало некоторое количество железа, но не чрезмерное (ибо пациентка была склонна к геморрою), к тому же это зелье достаточно мерзкое на вкус, чтобы казаться действенным. На флаконе красовалась яркая наклейка: «НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПРЕВЫШАТЬ ПРЕДПИСАННОЙ ДОЗЫ». Мисс Фотергилл вполне могла бы выпить пинту без вреда для себя, но подобные вещи усиливают воздействие того, что мне предстояло проделать в консультационной.

Я сказал мисс Фотергилл, что ей следует найти себе занятие. Что?! Картинная галерея, музей, симфонический оркестр – она ничем таким не интересовалась. Мамочка всегда была невысокого мнения о женщинах, которые занимаются подобными делами, – они просто пытаются пролезть в высшее общество, говорила она. Нет, сказал я, не такое занятие, но занятие для души и духа. Но у нее уже есть занятие для духа: она постоянно причащается в храме Святого Симона – приход Святого Павла она терпеть не может, там сплошные выскочки из низов и вообще бог знает кто. Нет, сказал я, регулярное причастие не поможет, если от воскресенья до воскресенья ничего не происходит. Молится ли она? А как же; каждый вечер читает общеупотребительный молитвенник. Мамочка всегда хвалила ее чтение. Я прочел ей лекцию, услышанную много лет назад от Чарли: ее молитвы, судя по всему, просительные, но случалось ли ей прибегать к заступнической молитве или – что еще важнее – к созерцательной? Нет, не случалось, и по моему описанию она сочла, что это весьма нездоровое занятие. Какая-то зацикленность на себе. (Она пребывала в блаженном неведении относительно того, что все ее болезни и дорогие визиты ко мне – не что иное, как зацикленность на себе.) Я предложил ей связаться с отцом Айрдейлом в приходе Святого Айдана, чтобы побеседовать с ним о молитве, но она посмотрела на меня чрезвычайно чопорным взглядом, намекающим, что я не только нюхатель причинных мест, но и нечто еще более ужасное – папист. Итак, все мои попытки переключить ее образ мышления посредством обращения к религии потерпели неудачу.

Я даже не надеялся ей объяснить: ее болезнь заключается в том, что она телом и душой наследница. Разумеется, ей остались все мамочкины деньги, и она была полна решимости беречь их как зеницу ока и в конце концов передать… кому? Она не знала. Она не одобряла никакой благотворительной цели настолько, чтобы поощрить ее мамочкиными деньгами. Но она унаследовала от матери не только деньги и не только гулкий полутемный барак в Роуздейле. Главным сокровищем был огромный клад предрассудков, злопыхательства и ненависти. Мисс Фотергилл казалось, что она послана свидетельствовать перед всем миром о Мамочкиной Системе Ценностей. Задача была нелегкая, и мисс Фотергилл знала, что должна приложить все усилия. И прилагала. В результате у нее стал стремительно развиваться многообещающий случай arthritis deformans[68]. Многие мои коллеги из числа самых способных считают, что эту болезнь вызывает вирус. Вполне возможно. Но вокруг нас плавает столько вирусов в поисках пристанища, что любой, кому нужно заболеть, легко подцепит подходящую болезнь. Мисс Фотергилл нуждалась в чем-нибудь таком, что укрепило бы ее убеждения (мамочкины убеждения); ей нужно было – или она думала, что ей нужно, – стать жестче, и вот она уже на полпути к инвалидности. Все ванны Кристофферсон могли лишь слегка замедлить наступление неотвратимого.

Возможно, мои консультации и помогли бы, сумей я убедить мисс Фотергилл взглянуть на жизнь с другой точки зрения, чуточку отличной от мамочкиной. Я настаивал, чтобы она читала, – тогда у нее появится пища для ума и предмет для размышлений. Но она не любила читать. Она не получала удовольствия ни от какого вида искусства. Впрочем, она не сидела в праздности. Нужно было придумывать меню на каждый день и объяснять их кухарке; составлять цветочные композиции; писать письма. И конечно, заниматься «делами»: посещать поверенного не реже раза в месяц, допрашивать страховых агентов, перебирать извещения о том, сколько налогов предстоит выплатить, и вздыхать над ними, и вообще следить за всем, что подпадает под понятие имущества. Вечера она проводила за изучением ежегодных отчетов больниц и университетов, которым, может быть, захочет оставить свои деньги, когда уже больше не сможет за них цепляться, но до того оставалось еще много лет. Все эти занятия подпитывали уверенность, что она в кольце врагов, в осаде, загнана в угол миром, который непременно сожрет ее, стоит лишь на минуту ослабить бдительность. Я не видел никакого способа оторвать ее от проклятого наследства, оставленного мамочкой. Она была хранительницей мамочкиных мнений, а в роуздейлском доме – стражем мамочкиной гробницы.

Но не все время, проведенное с мисс Фотергилл, стало для меня временем вежливо скрываемого отчаяния и потерь. Я кое-чему научился – я отточил свое искусство слушать. Не просто слушать литанию ее жалоб о тяготах возраста или описание симптомов. Она даже наконец призналась мне в своем геморрое – который я, конечно, обнаружил при первом же осмотре, заглянув меж ее ягодиц, где, подобно розовой жемчужине, сидел геморроидальный узел. Мисс Фотергилл считала, что это ужасная болезнь, но я знал, что это мелочь. Мисс Фотергилл не разбиралась в таких вещах, а я в армии повидал геморрой, подобный гроздям винограда, – причем его носители терпели месяцами, прежде чем явиться к военврачу. («Никто не знает, какой геморрой я видал, / Никто, кроме Иисуса», выражаясь словами прекрасного спиричуэлса.) Нет, от мисс Фотергилл я научился мелодиям, каденциям ее речи, лежащим глубже слов. У любой речи своя мелодия, и по ней можно многое понять. У светской болтовни это может быть легкое скерцандо; но когда человек приходит ко мне в консультационную и говорит о больной спине, геморрое, болезненном метеоризме, необходимости часто бегать по ночам, он переключается на анданте ламентозо; слух внимательного врача различит в этой мелодии вопль младенца или двухлетки, требующего, чтобы мама поцеловала бо-бо. Или это может быть мотив глубокой скорби – речь человека, которому в игре жизни пришли паршивые карты, который видит, что недостойные люди процветают, пока он или она утопает в болезни и несчастьях. Мелодии, мелодии.

У простых людей и мелодия речи простая, о чем бы они ни говорили. Но люди с более сложно устроенной психикой иногда впадают в ироничную мелодию; порой в разговоре с мисс Фотергилл я чувствовал, что она весьма невысокого мнения о моем уме.

– Я так понимаю, вы никогда не рассматривали возможность замужества, – сказал я однажды. Ее ответ прозвучал с кристальной четкостью и ледяным блеском:

– Никогда. Мамочка обладала глубокой мудростью на этот счет. Помню, однажды она сказала: «Дорогая, если подумываешь выйти за кого-либо замуж, задай себе вопрос: могла бы ты воспользоваться его зубной щеткой? И сразу все поймешь».

Ах, бедная мисс Фотергилл! Кристофферсон отрапортовала, что пациентка – virgo intacta[69]. «Девственная плева как пергамент», – серьезно произнесла она. Испытание зубной щеткой не прошел никто.