Роберта Каган – Ученик доктора Менгеле (страница 18)
– Я знаю, что он плохой мальчишка, и у меня нет времени бегать за ним. Я для этого не создана.
– Он вовсе не плохой, – возразила Шошана. – Ему просто нужна мать.
– Я же сказала, что не создана для этого. Серьезно.
– Для чего? – спросила Шошана.
– Для материнства.
– Тогда зачем вы родили ребенка?
– Просто забеременела. Это долгая история. И я не собираюсь объяснять, – ответила Руфь. – Уж прости.
Она встала и вышла, оставив Шошану присматривать за Юсуфом и не позволять ему уничтожать прочие вещи в квартире. Шошану потрясло то, что Руфь так пренебрежительно относится к нуждам сына. Но больше она этот вопрос не поднимала. Ей было нечего сказать. Руфь была эгоистичной женщиной. Отец Шошаны все время это повторял. Тем не менее, непонятно почему, Шошана в глубине души восхищалась Руфью и ее независимым духом. Руфь была красивой – с волосами, подстриженными до плеч, и красной губной помадой. У нее был сильный характер, и плевать она хотела на то, что ей говорят. Она не боялась разозлить мужа или отца Шошаны. Руфь делала то, что сама хотела. Шошана часто задавалась вопросом, куда она ходит по вечерам. Обычно она спала допоздна, потом вставала, одевалась и уходила из дому, а возвращалась к самому комендантскому часу.
Тем временем ответственность за ее сына лежала на семье Шошаны. Поскольку отец мальчика, Исаак, тоже уходил. Иногда Шошана думала, не рассказать ли Руфи, что Исаак проводит много времени с девушкой из квартиры напротив. Наверное, Руфи следовало об этом знать, но Шошана не решалась завести с ней этот разговор. О таком не заговоришь ни с того ни с сего. Это было постыдно, и Шошана чувствовала, что муж Руфи нарушает божьи заповеди.
Поскольку у нее не хватало смелости поговорить с Руфью, Шошана пообещала себе больше времени посвящать мальчику. Она пыталась хоть немного воспитывать его. Это же мицва – благословение – помочь ребенку в нужде, думала она. Когда ей не надо было присматривать за сестрами, она приглашала Юсуфа поиграть с ней на улице в мяч. Игра приводила его в восторг. Поначалу он требовал, чтобы она играла, как ему хочется. Отказывался слушать Шошану и вел себя кое-как. Но однажды она пригрозила ему, что отведет обратно в квартиру и больше не будет с ним играть, и с тех пор Юсуф начал слушаться. Чем больше времени Шошана с ним проводила, тем более покладистым он становился. Ему нравилось, когда она обнимала его и гладила по голове. Он собирал для нее одуванчики и делал из них букет.
В отличие от Айзенбергов, Исаак и Руфь Клофски не были религиозны. Они не соблюдали кошер, что приводило к проблемам в квартире. На кухне всем приходилось пользоваться общей посудой и столовыми приборами. Отец Шошаны повесил посередине простыню, чтобы создать хотя бы подобие разделения. Но все равно о личном пространстве в таком тесном помещении не могло быть и речи. И вскоре Шошана много узнала про Клофски, особенно про Руфь.
Она была удивлена тем, как часто Руфь командовала своим мужем Исааком. Шошана никогда раньше не видела, чтобы женщина командовала мужчиной. Все женщины, которых она знала, подчинялись своим мужьям. Руфь была сильная и дерзкая и никогда никому не подчинялась. Если она была занята, то запросто поручала мужу выстирать их одежду, а когда шла на рынок, то требовала, чтобы он оставался дома и присматривал за сыном, – тогда ей не придется тащить его с собой. Конечно, в обязанности Исаака входило и сидеть с Юсуфом, когда Руфь была на работе. Однако стоило ей выйти за дверь, как он бежал к соседке напротив, бросив ребенка на Айзенбергов. Зато, когда Руфь была рядом, Исаак Клофски покорно исполнял все ее поручения.
Они страстно целовались без всякого смущения на глазах у Шошаны и ее семьи, даже детей. По ночам она слышала громкие звуки, несущиеся от их постели, и понимала, что у них половое сношение. От этого Шошана вся заливалась краской. Они даже не пытались вести себя потише. Конечно, она знала, что у молодых супругов должны быть сношения, чтобы рождались дети, но они определенно могли бы не шуметь так сильно, раз в квартире они не одни. Шошана думала о близняшках и о том, каким странным им это кажется. Они выросли в очень почтенном доме, где секс никогда не обсуждался и уж тем более не демонстрировался напоказ.
Ее отец никогда не заговаривал об этом, но судя по взглядам, которые он бросал на молодую чету, Шошана понимала, что они внушают ему отвращение. Она видела также, что он злится, потому что не может перевезти свою семью из этой квартиры, подальше от этих ужасных светских евреев. Его выводило из себя то, как Руфь разговаривает с мужем. Иногда он возмущался настолько, что сплевывал на пол, услышав, как Руфь ругается с Исааком на равных. Но, что бы Хершель Айзенберг ни говорил – а говорил он всегда громко, чтобы слышали все, – Руфь не уступала.
В глазах отца Шошана постоянно видела неодобрение. И знала, чем оно вызвано: религиозные женщины так себя не ведут. Но Шошану интриговало поведение Руфи, и она ничего не могла с этим поделать. Никогда раньше она не встречала таких женщин. Все женщины, которых она знала в жизни, были одинаковые. Послушные. Они носили скромную одежду. И подчинялись своим мужьям. Руфь ничего этого не делала. А больше всего в Руфи Шошану привлекали песни, которые она напевала, когда занималась домашними делами. Не религиозные гимны, а романтические песни про любовников, разлученных судьбой. В ее голосе – чарующем сопрано – была томная чувственность, и Шошана замечала, что порой забывает обо всем, слушая его. Иногда она закрывала глаза и представляла любовников из песни. Как бы ей хотелось быть одной из них!
Руфь вечно бросала кухню в полнейшем беспорядке. Мать Шошаны, не жалуясь, прибирала там. Но ее отец отпускал комментарии насчет чистоплотности Руфи. У Наоми уходила масса сил, чтобы соблюдать кошер, потому что Руфь открыто заявляла – она его придерживаться не собирается.
– Слишком много труда, – просто объясняла она. – Я никогда ему не следовала. И теперь не собираюсь. Не буду я менять тарелки только ради вашего удобства. Мы все вынужденно оказались в этой ситуации. В этом грязном, жалком месте. Я понимаю, что нам надо как-то уживаться. Но я начинаю уставать от твоих замечаний, старик.
Она смотрела Хершелю Айзенбергу прямо в глаза. Шошана затаила дыхание. Никто никогда не разговаривал так с ее отцом. Уж тем более женщина. А Руфь продолжала:
– Если честно, когда ты ко мне пристаешь со своим недовольством, это выводит меня из себя. Я не твоя жена. И ни за что на свете не хотела бы ею быть. Бедняжка дохнуть боится рядом с тобой. Ты чертов тиран. Не знаю, что ты о себе возомнил, но для меня ты просто старый дурак с длинной бородой и дурацкими бакенбардами.
Хершель замер, ошеломленный. Еще ни разу в жизни женщина не разговаривала с ним так грубо и непочтительно. Он отвернулся от Руфи и потряс головой. Но Шошана всегда боялась своего отца. Она пыталась любить его, но он отвергал любовь и требовал подчинения. Поэтому сейчас она в глубине души восхищалась Руфью, посмевшей пойти ему наперекор. Ей бы очень хотелось иметь столько храбрости, как у этой женщины.
Каждый день Хершель вставал и одевался, а потом шел через несколько улиц в квартиру, где еврейские мужчины из их штетла организовали подобие синагоги. Весь день они читали Тору и молились. По вечерам он возвращался в квартиру, где через силу пытался съесть то, что считал хотя бы отдаленно кошерным, – готовить приходилось из скудных пайков, которые евреям выдавали на каждого человека. Хершель никому не говорил, но ему казалось, что их семья попала в такую кошмарную ситуацию в наказание за те годы, что он не верил в Господа и втайне ставил под вопрос его существование. Тогда он был безрассуден и нарушал божьи заповеди. Считал, что слишком умен и просвещен, чтобы верить в Бога. В спорах с другими образованными людьми называл Бога выдумкой, нужной, чтобы держать простолюдинов в узде. Потом почти год ел некошерную пищу и спал с шиксой [5], которая в конце концов его предала. Теперь ему хотелось доказать Господу, что он раскаялся, что он ошибался и что усвоил урок.
Как-то вечером Хершель пришел домой из синагоги и обратился к семье:
– Итак, слушайте… сегодня, когда я был в синагоге, один мужчина там рассказал про такое место… общественную кухню. Это недалеко от нас. Сразу за улицей Налевски. Он сказал, что еда там только кошерная. И в качестве оплаты принимают наши карточки. Нам не придется даже ничего доплачивать. Поэтому, чтобы не есть здесь, вместе с этими гоями, которые живут в грязи и пороке, я решил, что мы будем питаться на этой кухне.
Наоми кивнула. Шошана опустила глаза. Последнее слово всегда было за отцом, а он решил называть Клофски гоями – самое сильное оскорбление, которым Хершель Айзенберг мог наградить еврея. Шошана знала, что ей будет стыдно стоять в очереди за едой на общественной кухне. Но раз отец так сказал, ничего не поделаешь. Она понимала, что в глубине души он тоже будет стыдиться, хоть никогда и не признается в этом. До гетто Хершель был успешным человеком и гордился впечатлением, которое производит на окружающих. Он всегда следил, чтобы его пожертвования синагоге не проходили незамеченными, и делал их не потому, что верил в Бога, а потому что хотел, чтобы все знали, какой он преуспевающий адвокат и что денег у него гораздо больше, чем у всех соседей.