Роберта Каган – Мне приснилась война (страница 34)

– Эли!

– Наоми, послушай меня. Я должен тебе сообщить, что после свадьбы мы с Рахилью уедем из этого штетла. Мы поселимся в Англии. Там у нее родственники. В тамошней общине требуется равви. Может, они рассмотрят мою кандидатуру.

– Ты говоришь по-английски?

– Говорю. На самом деле я хорошо знаю язык. Я его изучал. Но в любом случае большинство прихожан будут говорить на идише.

– Я не могу поверить, что ты правда уезжаешь отсюда. Мы никогда больше не увидимся.

– Возможно, нет. Но наверняка я сказать не могу. Это в руках Божьих – не в наших.

На секунду она замолчала. А потом сказала тоненьким голоском:

– Позволь мне в последний раз поглядеть на тебя. Дай запомнить форму твоего лица, взгляд твоих глаз. Разреши на мгновение почувствовать прежнюю любовь. Потом я вернусь домой, а тебе пожелаю счастливой женитьбы и долгой, благополучной жизни.

По полю пронесся ветер. Белый снег покрывалом окутывал землю, но, когда Наоми закрыла глаза, перед ее мысленным взором предстал разноцветный ковер полевых цветов, которые снова расцветут весной. Всю оставшуюся жизнь полевые цветы – их пестрота, их сладкий запах, головокружительное чувство, которое они ей дарили, – будут напоминать ей об Эли. Она положила ладони ему на плечи и вгляделась в его лицо. Он задрожал. Ласковым голосом Эли произнес:

– Я люблю тебя, Наоми. И всегда буду любить. Но теперь прощай.

Он наклонился и поцеловал ее. Потом развернулся и пошел прочь. Она смотрела, как он уходит, оставляя следы на девственно-белом снегу.

Ледяной ветер жалил ее лицо. Но она не могла пошевелиться. Ей казалось, если она будет стоять и не уйдет, Эли еще может вернуться. «Я знаю, что это к лучшему. Знаю, что он поступает правильно. Так почему я не могу просто его отпустить? О чем я думала, когда бежала сюда сегодня? Я говорила себе, что хочу попрощаться и пожелать ему всего наилучшего. Но правда ли это? Этого ли я хотела? Или я втайне надеялась, что он скажет, что не может жениться на ней, потому что любит меня? Это правда. Мириам права. Я ужасный, эгоистичный человек. Прошли годы с тех пор, как мы говорили, годы с тех пор, как касались друг друга. До сегодняшнего дня. Но когда я услышала его голос, почувствовала его поцелуй, мне стало ясно, что, если он попросит, я лягу с ним снова. И какие ужасные, мрачные последствия будут у этого нашего греха? Я знаю, что должна поспешить домой. Должа уйти и никогда не возвращаться на это место. К воспоминаниям, которые оно пробуждает. Мне надо торопиться. Шошана уже гадает, куда я подевалась».

Наоми медленно пошла прочь.

Глава 40

Когда Эли вернулся в иешиву, равви ждал его возле комнаты, которую они делили с соседом.

– Шалом, Эли, – поздоровался он.

– Шалом, равви Гельдман.

– Ты, кажется, гулял где-то под снегом?

– Да.

– У тебя есть минутка? Мне надо с тобой поговорить, – сказал равви.

Крайне редко случалось, чтобы равви Гельдман ждал кого-то у дверей спальни.

– Я шел на урок. У меня ученик. Вы же знаете, я готовлю мальчиков к бар-мицве.

– Да, я знаю. А еще знаю, что на тебе пальто. И оно все мокрое от снега, значит, ты пробыл на улице долго. Ну, Эли? Думаю, тебе следует выделить несколько минут и зайти ко мне, чтобы мы поговорили.

Эли ничего не оставалось, кроме как последовать за равви. Они поднялись по лестнице и через главный зал вошли к равви в кабинет.

– Пожалуйста, сними пальто и сядь, – старик вздохнул.

Эли подчинился.

– Эли, – сказал равви Гельдман, почесывая бороду. – Я знаю тебя с детства. И вот ты сидишь передо мной – мужчина, готовый к важнейшему дню своей жизни. Дню, когда ты женишься. Тебе очень повезло. Твоя каллах, невеста, богобоязненная, религиозная девушка из хорошей семьи. Ты ведь не сделаешь ничего, что могло бы опозорить Рахиль или ее родителей, правда?

– Нет. Конечно, нет.

– Тогда ты должен прекратить.

Эли остолбенел. Он не ожидал от равви таких слов. «Возможно, он имеет в виду что-то другое. Откуда он может знать, что произошло между Наоми и мной? Нет, скорее всего, он не знает».

– Я не понимаю, о чем вы. – Эли отвел глаза, зная, что если равви заглянет в них, то поймет, что он лжет.

– Думаю, понимаешь. Но раз ты не желаешь признаваться в своем грехе, я расскажу тебе, о чем знаю, чтобы мы оба понимали, что я имею в виду, – равви откашлялся. – Я знаю, что в прошлом происходило между тобой и Наоми Айзенберг. Собственно, я удивлен, что не знает ее муж. А может, знает, но не хочет этого признавать. И я в курсе, что вы встречались сегодня утром. Это очень плохо для всех, – он снова вздохнул и подергал себя за бороду. – Я относился к тебе как к сыну. Может, был даже слишком снисходителен, потому что считал, что тебе нужна отцовская фигура. Я позволял тебе говорить не в твою очередь и на наших дискуссиях допускал, чтобы ты говорил то, что не позволялось другим мальчикам. Но в сложившейся ситуации я просто обязан вмешаться. Я больше не могу потворствовать тебе. Ты должен навсегда порвать с Наоми Айзенберг. Если уж говорить совсем прямо – я требую, чтобы ты, если хочешь иметь крепкий долговечный брак и хорошую семью с Рахилью, положил конец отношениям с Наоми Айзенберг прямо сейчас. Ты меня понял?

Эли кивнул.

– Да, я понял вас, равви. И я уже порвал с ней сегодня. Мне стыдно, что вы об этом узнали.

Равви кивнул.

– Будет очень плохо, если твоя каллах или ее семья узнают. Это не только лишит тебя шансов на выгодный брак. Ты пронесешь эту шанду, позор, через всю свою жизнь.

– Да, вы правы, – Эли повесил голову. – Но, равви, мы с Наоми не говорили много лет. Откуда вы узнали, что между нами что-то есть?

– Я же вижу, как вы смотрите друг на друга, когда встречаетесь в синагоге. Пять лет назад я знал, что вы виделись с ней раз в неделю. Я волновался за тебя и был рад, когда это прекратилось. Но сейчас я снова волнуюсь.

– Больше не волнуйтесь. Я уезжаю. Как только мы с Рахилью поженимся, сразу переедем в Англию. У нее там двоюродный брат, он говорит, их общине нужен равви. Это в предместье Лондона.

– А ты думаешь, что годишься для такой работы?

– Вы всегда говорили, что у меня блестящий ум.

– Говорил. И это правда. Но я не знаю, сможешь ли ты повести людей за собой. Видишь ли, я не уверен в твердости твоих религиозных убеждений. И в твоем моральном облике.

– Хотите знать правду? – спросил Эли.

– Да, я хочу узнать, что ты собираешься сказать мне, – ответил равви.

– Я люблю ее. Наоми, я имею в виду. Она моя башерт. Я знаю это. Всегда знал. Между нами такая сильная связь, что рядом с ней я перестаю отличать добро от зла.

– Тогда очень хорошо, что ты уезжаешь из нашей деревни. Вам с Наоми обоим станет легче, когда ты уедешь.

– Я знаю, что вы правы. И спасибо, что нашли время поговорить со мной, равви.

– Приходи ко мне в любое время. Особенно если у тебя возникнет желание повидаться с Наоми. Я помогу тебе не сбиться с пути.

– Спасибо вам!

– А сейчас ступай на урок. Наверняка твой ученик уже заждался.

Эли вышел из кабинета равви и пошел к классной комнате. В нем бушевали десятки противоречивых чувств. Но, как бы ни любил он Наоми, Эли знал, что для них обоих будет лучше, если он уедет из городка.

Глава 41

Дови Гриншпун бился с текстом на иврите из отрывка Торы, когда Эли вошел в класс. Он тихонько сел напротив Дови и попытался сосредоточиться на уроке, но неумелые попытки мальчика прочесть отрывок действовали ему на нервы.

Эли всегда легко учился, быстро освоил иврит, и ему было тяжело наблюдать за менее способными учениками, особенно теперь, когда столько мыслей крутилось у него в голове.

– Давай-ка перенесем наш урок. Я не возьму с тебя денег за этот, потому что опоздал.

Дови кивнул и радостно улыбнулся.

«Он лентяй и радуется, что ему не придется утруждаться», – подумал Эли.

– Тогда увидимся на следующей неделе.

Дови собрал свои книжки и мгновенно испарился.

Эли вздохнул, глядя ему вслед. «В жизни ему придется куда легче, чем мне. Его родители уже нашли для него дело, и он не будет богословом. Женится и заведет кучу детей. С детских времен меня считали очень умным. Все думали, что это Божий дар, но на самом деле от меня слишком многого ожидали».

Эли чувствовал себя старым и усталым от постоянных раздумий и душевных мук. Он взял пальто и пошел к себе в спальню, где его сосед, Ари, собирался обедать.

– Как прошел урок? – спросил он.

– Приходил Дови Гриншпун. Бедный мальчуган, просто аморец. Темный, как неосвещенная комната, – Эли покачал головой. – Большинство этих мальчиков не особенно умны. Их тяжело учить. Я часто спрашиваю себя, зачем продолжаю репетиторство. Я ведь не трачу ни копейки из того, что зарабатываю.

– Ну конечно, к тебе попадают не самые умные. Им-то и нужна помощь с бар-мицвой. Умникам репетитор ни к чему.

– Ты прав, – сказал Эли. – Надо постараться проявлять больше терпения и понимания.