Роберта Каган – Мне приснилась война (страница 28)

– Нелегко, но я переживу. Мы попробуем снова.

Фрида никогда не была с мужчиной. Она берегла себя для брака, а единственным мужем, которого она желала, был Хершель Айзенберг. И вот она стояла перед ним, дрожа, и понятия не имела, как его соблазнить: что надо говорить, что делать? Она втянула носом воздух и отвела глаза. Она никогда не сказала бы того, что собиралась, глядя ему в лицо.

– Я могу подарить тебе здорового сына. Я сильная и здоровая.

Хершель отложил ручку.

– Фрида, что с тобой такое? О чем ты вообще?

– Я предлагаю тебе себя.

Он покачал головой.

– Нет, мы с тобой друзья. Мы работаем вместе. Нет.

– Я всегда хотела быть твоей женой, – ее голос сорвался, и слезы потекли по щекам.

– Я женат. Ты это знаешь.

– Да, но ты несчастлив. У тебя есть право потребовать развод, гет. Твоя жена не может родить здорового наследника. Я родила бы тебе мальчика, чтобы он носил твое имя.

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Иди к себе и работай.

Она вышла из его кабинета, чувствуя себя пристыженной и отверженной. Униженная, вернулась домой. Впервые за все время, что она работала на Хершеля, Фрида задумалась об увольнении. Но она понимала, что ей больше некуда идти. Всю жизнь она провела, пытаясь подобраться к нему, хоть и понимала, что идет на риск. Тем не менее она никого не хотела больше, чем этого мужчину. Считала, что, если станет для него необходимой, он неизбежно придет к ней. Но Хершель был упрям, и все с ним пошло не так, как она надеялась. Тем не менее Фрида знала, что их отношения с Наоми разладились.

Глава 29

Хершель и смотреть не мог на жену. Он ушел из дому рано утром и отправился на работу. Когда появилась Фрида, он послал ее в ресторан купить завтрак.

– Но он некошерный, – возразила она. – Я могу пойти домой, приготовить тебе что-нибудь, а потом принести с собой.

– Просто сходи в ресторан, – рявкнул Хершель. Он был в ужасном настроении.

Фрида сделала, как он велел. Вернувшись, поставила еду перед ним на стол. И сказала мягко:

– Я вижу, что-то не так. Хочешь об этом поговорить?

Нет, поговорить он не хотел. Он вообще не привык ни с кем обсуждать личные дела, но напряжение надо было куда-то выплеснуть. Поэтому он все выложил Фриде. Она молча выслушала его. Когда Хершель закончил, она сказала:

– Ты прав во всем, что говоришь. Ты всегда прав. Наоми не должна отталкивать тебя. Ты ее муж. Будь ты моим мужем, я бы ни в чем тебе не отказала.

Он поглядел на нее. Было приятно, что кто-то с ним соглашается.

– Спасибо тебе, – сказал Хершель. Он знал, что редко бывает добр и мягок с Фридой. И потому сейчас, когда он говорил с ней как со значимым для него человеком, она жадно ловила каждое его слово.

Хершель видел, как сильно она его хочет. Она никогда не делала из этого секрета. А у него уже давно не было женщины. «Почему бы нет? – подумал он. – Она лучше, чем ничего».

Хершель отодвинул еду и встал. Вытер пальцы носовым платком и подошел к Фриде. Обхватил ее обеими руками. Она не сопротивлялась. Нисколько. Наоборот, она упала в его объятия с такой страстью, что он понял: она готова на что угодно. Он взял ее. Не любовно, а грубо и жестко. Как мужчина, удовлетворяющий нужду. На мгновение ему стало неловко, когда он увидел у нее кровь. «Она была девственницей», – подумал Хершель. Но он слишком далеко зашел. И не мог остановиться сейчас. Он стал двигаться быстрее, чтобы все скорее закончилось. А когда все закончилось, ему стало противно.

– Теперь тебе лучше вернуться за свой стол, – сказал он. – У нас много работы.

Он видел, что Фриде обидно. Знал, что ей бы хотелось, чтобы он ее обнял и сказал что-нибудь ласковое, но не мог. Не мог даже посмотреть ей в глаза.

Глава 30

Наоми больше всего на свете хотелось развода с Хершелем. «Но мои родители будут в ужасе, если это произойдет, – думала она. – Они никогда не простят меня за то, что опозорила их в глазах друзей и общины. Отец привык к финансовой помощи от Хершеля. Он разъярится, если лишится ее. И моя жизнь будет невероятно тяжелой, потому что в нашей деревне невозможно быть молодой разведенной женщиной с ребенком. Все отвернутся от меня. Будут считать испорченным товаром. Неважно, из-за чего случился развод, – меня сделают виноватой. Они будут смотреть на меня и говорить, что я была плохой женой и женщиной, с которой никому больше не стоит и пытаться создать семью. Я знаю, Эли пойдет против них всех. Он отвернется от друзей и общины. Отвернется даже от равви, если это потребуется, чтобы жениться на мне, но будет несправедливо отрывать его от синагоги и от жизни, которую он любит. Я так его люблю, что просто не могу так с ним поступить».

На мгновение она забыла о себе и думала только об Эли и о том, как это на нем скажется. «Если он женится на мне после развода с Хершелем из-за супружеской измены, пострадает не только он сам, но и его приемные родители. Люди будут косо на них смотреть из-за той ужасной вещи, которую Эли сделал. Как я могу позволить этому случиться с людьми, которые были так добры, что приняли Эли в семью! Он был просто младенцем, которого никто не хотел. Его приемные родители провели мицву и взяли его к себе. Вырастили как своего собственного. Брак со мной разрушит его жизнь. Лишит его уважения, которое он заслужил в общине. Я скорее умру, чем допущу это».

«Единственной альтернативой для мня будет забрать Шошану и вернуться обратно к родителям. Стать ярмом на их шеях». Когда она думала, как будет день за днем жить рядом с отцом, у нее внутри все сжималось, потому что Наоми знала: отец жестоко ей отомстит за развод с Хершелем. «И как же две другие мои девочки? Я знаю, что Хершель запретит мне видеться с ними. Я не переживу, если меня разлучат с детьми. Но что еще страшнее, это уничтожит их. Девочкам, когда они растут, нужна мать. Чем старше они будут становиться, тем сильней станут нуждаться во мне. Хершель не из тех мужчин, что способны давать дочерям теплоту и утешение. Нет, я не могу этого допустить.

Поэтому мне надо наладить отношения с Хершелем. Когда у меня в этом месяце пройдет менструация, я отсчитаю семь чистых дней, пойду в микву и приготовлюсь снова быть женой Хершеля». От одной этой мысли Наоми становилось плохо. Но она исполнила свой план. И когда в микве ее осмотрели и засвидетельствовали, что она чиста, медленным шагом направилась домой, страшась предстоящей ночи.

Наоми вошла в двери. Мириам на полу играла с Шошаной. Наоми знала: то, что она собирается сказать, лучше говорить наедине. Но ей было все равно. «Пусть Мириам тоже услышит». Она посмотрела на Хершеля и решительным тоном сказала:

– Я готова быть твоей женой. Тебе не потребуется просить гет. Я была в микве, и я чиста.

Он кивнул.

Позже, тем вечером, когда Мириам ушла домой, а Шошана уснула, Хершель обратился к ней:

– Идем в постель?

Наоми кивнула. Ее сразу затошнило, но она последовала за мужем в спальню. Хершель начал раздеваться. Но она не сняла одежду. Просто легла на кровать и ждала. Прошло много времени с тех пор, как он был с ней, и изголодавшийся Хершель действовал грубо. Он не сказал ни одного доброго слова, ни одного слова любви. Он настолько стремился к собственному физическому удовлетворению, что даже не заметил слезы, сбежавшей у нее по щеке.

Когда все закончилось, она встала и прошла в ванную. Слезы жгли ей глаза, пока она мылась после него. К ее удивлению, с первого же раза, как они возобновили супружеские отношения, она опять забеременела. Она была счастлива, но и напугана, что снова произойдет выкидыш или, еще хуже, змея опять задушит ее дитя. Сны Наоми стали еще ярче. Превратились в кошмарное наваждение. Теперь они приходили каждую ночь. В своих снах она слышала голоса. Голоса называли ее грешницей и утверждали, что смерть ее нерожденных детей – свидетельство Божьего гнева за то, что она делала с Эли.

Наоми плохо спала. У нее под глазами залегли темные круги. Она думала о Мириам и о том, как втянула сестру в свой грех, прося ее о помощи. От этого Наоми еще больше чувствовала себя виноватой. «Пострадает ли моя сестра за то, что помогает мне?» Новая беременность давалась ей нелегко. Она совсем не могла есть. Стоило проглотить хоть кусочек, и он выходил обратно. Все тело болело и ломило, она испытывала бесконечную усталость. Наоми не говорила Хершелю, что чувствует. Но Эли рассказывала все. Он не пытался убедить ее, что все хорошо, как делал раньше. Вместо этого просто держал в объятиях, мягко укачивая и пытаясь утешить. Она не просила его, но сама втайне предполагала, что и Эли может думать, будто она теряла детей из-за Божьего гнева за их измену.

Хершель не замечал, что Наоми не ест и не спит. Ее потребности его не интересовали. Довольный беременностью жены, он напевал себе под нос и барабанил пальцами по столу, глядя в окно, после того как каждый день возвращался с работы. Если у него и были какие-то страхи, что она потеряет этого ребенка, он их не показывал. И конечно, Наоми не приходило в голову рассказывать Хершелю о своих снах или делиться своими опасениями.

В прошлом, когда она заговаривала про свои сны, он отказывался в них верить. Называл их бабби-мейзе, бабкиными сказками, предрассудками. Может, так оно и было, но Наоми думала по-другому. Бывало, она улыбалась, когда муж говорил, что ей не стоит упоминать о своих кошмарах, потому что так они впускают в дом кенахору – дурной глаз, способный отнять у них удачу. Она должна беречься дурного глаза. Наоми думала, что если ее сны – бабби-мейзе, то разве кенахора не то же самое? Разве кенахора не другая разновидность бабби-мейзе?