Роберта Каган – Мне приснилась война (страница 14)

– Я хочу, чтобы мой ребенок родился так же, как родились мы с сестрой. Мы родились дома, в кровати нашей матери. Мои дети тоже родятся в моей кровати. Это правильно.

Пока Наоми была беременна, Хершель проявлял к ней большую снисходительность, чем обычно. Он хотел, чтобы роды прошли гладко, поэтому делал все, чтобы угодить жене.

– Я считаю, что рожать безопаснее в госпитале, – мягко ответил он, – но если ты так хочешь, я уступлю. В конце концов, я тоже родился дома.

Она кивнула и улыбнулась ему.

Когда Наоми сказала мужу, что ребенок на подходе, он ответил:

– Ложись. Я пойду к соседям через улицу и спрошу, не сможет ли кто из женщин побыть с тобой, пока я сбегаю за повитухой.

На другой стороне улицы жила семья из четырех человек: муж, жена, ребенок и мать мужа. Спустя несколько минут Хершель вернулся в сопровождении бабки. Он оставил ее с Наоми и отправился за повитухой.

– Не тревожься, дорогая. С тобой все будет хорошо, – сказала старуха. – Просто ляг и расслабься, я побуду с тобой до тех пор, пока не придет повитуха. Я знаю, как тебе страшно. Помню свои первые роды. Я была так молода и тоже очень боялась, – продолжала она ласково. Ее лицо покрывали такие глубокие морщины, что сложно было разглядеть за ними девушку, какой она была в молодости.

– Спасибо, что пришли, – с трудом выдавила Наоми между схватками. На самом деле она предпочла бы остаться одна со своими страхами. Она никогда не чувствовала такой кошмарной боли и внезапно подумала, что Бог может наказывать ее за грехи с Эли. Боль накатывалась приливными волнами, и, хотя Наоми было жарко, она дрожала всем телом. В ее мыслях был только Эли. «Как мне просить у Бога благополучного разрешения для меня и моего ребенка после всего, что я натворила?» Она мечтала увидеть лицо Эли. «Почему-то мне кажется, как только я загляну ему в глаза, то перестану бояться. Я вспомню, что он мой башерт, а потому наша любовь не может быть грехом». Но она не верила в это. И боялась очень, очень сильно.

Полчаса спустя Хершель вернулся в сопровождении повитухи. Схватки у Наоми продолжались весь день и большую часть ночи. Хершель встревожился, а в тревоге и без возможности как-то успокоиться он начал злиться. Ему невыносимо было слышать крики Наоми. Поэтому он прошел в спальню, где она извивалась в поту. Эмоции взяли над ним верх.

– Ну и зачем ты настояла на своем? Я же говорил ехать в госпиталь, а ты отказалась. Теперь посмотри на себя! Я могу потерять вас обоих. Ты и ребенок можете умереть, потому что эта женщина ничего не умеет. Будь ты в госпитале, о тебе позаботился бы врач и ты получила бы наилучший уход. А вместо этого у тебя эта бестолковая, бесполезная знахарка, которая подложила под твою кровать нож, чтобы перерезать боль пополам. Наоми, ты совершила ошибку, и она может мне стоить вас обоих.

С этими словами он вышел из спальни, громко хлопнув дверью.

Не веря своим ушам, повитуха уставилась на Наоми.

– Я принимаю роды двадцать лет и ни разу не слышала, чтобы мужчина говорил подобные вещи жене, рожающей его ребенка. Обещаю тебе, Наоми Айзенберг, что я, хоть и не доктор, помогу тебе и с тобой все будет в порядке.

Наоми кивнула. Она так распереживалась, что заплакала. Конечно, она все знала и понимала ход мыслей Хершеля. Правда понимала. Она знала, что, когда возникала проблема, Хершель, желавший думать, что у него все под контролем, старался найти виноватого. Это было для него очень важно. А поскольку он позволил ей рожать дома, то ясно давал понять: это ее вина, а не его. Но хотя Наоми догадывалась, что он может отреагировать так, ей нелегко было смириться с его отношением. Болезненные схватки в сочетании со словами Хершеля заставили ее разрыдаться.

Повитуха осторожно осмотрела ее еще раз.

– Ребенок так и не повернулся. Думаю, ждать больше нельзя. Я вмешаюсь и помогу ему.

Наоми кивнула. «Дела мои плохи. Я слышала, когда такое происходит, женщины умирают. Истекают кровью, или у них после родов начинается заражение. Если мне суждено умереть, рожая ребенка, то, по крайней мере, закончится это ожидание и неослабевающая боль».

– Приступайте. Делайте, что надо, – ответила она.

Повитуха кивнула.

– Потерпи. Будет больно. Держи-ка, – она подала Наоми край простыни, которой та была накрыта. – Тяни покрепче, это поможет вытерпеть боль.

Наоми судорожно сглотнула. Повитуха приступила к делу. Боль была настолько невыносимой, что у нее потемнело в глазах, а комната закрутилась. Наоми не понимала, кричит она или нет, только изо всех сил цеплялась за простыню. Между ногами стало мокро. «Я истекаю кровью, – подумала она. – Мой ребенок в опасности».

– Ну вот. Я знаю, что ты устала, но, когда я тебе скажу, тужься изо всех сил.

Наоми кивнула. Ее глаза были широко распахнуты, и пот стекал в них со лба, обжигая как огнем.

– Готова?

– Да.

– Тужься.

Наоми тужилась еще сорок пять минут и вдруг почувствовала невероятное облегчение. Ребенок вырвался из ее тела, оставив мать без сил. Раздался голодный крик, а потом повитуха сказала:

– Пани Айзенберг, у вас прекрасная девочка.

Дрожащими руками Наоми взяла младенца и прижала к себе.

– Шошана, – прошептала она. – У меня течет кровь? – спросила Наоми повитуху.

– Немного, но та жидкость, которую ты почувствовала, была не кровь – у тебя воды отошли. С тобой все будет хорошо, и ребенок здоровенький и крепкий.

– Огромное вам спасибо!

– Пожалуйста. Ну а теперь я пойду и скажу твоему мужу, что он стал отцом.

«Она его ненавидит, – подумала Наоми. – Я ее не виню, иногда я тоже его ненавижу».

Поскольку Наоми была суеверной, заранее детскую для ребенка не обустраивали, откладывая это до тех пор, пока он родится. Поэтому, как только Хершель узнал, что у него родилась дочь, он побежал покупать все, что могло понадобиться для новорожденной. Через несколько часов в дом стали доставлять его покупки. Мебельщики в городе прекрасно знали о таком суеверии, а потому у них всегда были в запасе детские колыбельки.

Глава 12

Спустя неделю после рождения Шошаны Хершель пошел в синагогу сделать пожертвование и договориться о церемонии присвоения имени, когда должны были объявить ее еврейское имя, Шошана Захара. Он договорился о специальной службе на следующей неделе, а по дороге на работу зашел в городе в магазин, где купил платьице для ребенка на церемонию.

Новости о рождениях, браках, разводах и смертях разлетались по местечку очень быстро, потому что все там друг друга знали. Не прошло и часа с момента, когда Хершель Айзенберг вышел из синагоги, как секретарь равви разнес слух о появлении у Айзенбергов младенца.

Эли и Ари вели богословскую дискуссию, когда один из младших учеников сообщил им про ребенка. Услышав новость, Эли побелел, как полотно, а потом спросил:

– Как себя чувствует мать? Как ребенок?

Ари кинул на него предупреждающий взгляд, словно говоря: «Ты слишком интересуешься рождением этого ребенка. Для человека неженатого это подозрительно».

– С ними все хорошо. Хершель Айзенберг сделал пожертвование школе. Это же хорошо, правда?

– Очень, очень хорошо, – ответил Ари.

Дрожащими руками Эли закрыл книгу, которая лежала перед ним, и спросил:

– А когда брит бат?

– С каких пор тебя волнует брит бат? – поинтересовался ученик.

– Там же бесплатно угощают, разве нет? – вмешался Ари в попытке оправдать странное поведение друга. – А раз отец богат, угощение будет роскошным. Я тоже пойду. Мы вместе. Правда, Эли?

Эли кивнул.

– Конечно, мы пойдем, – с трудом проговорил он. – Ну, и когда церемония?

– На следующей неделе. Я позже скажу вам точно.

Глава 13

Евреи в Восточной Европе именовали своих младенцев не в честь живых, а в честь мертвых. Они выбирали имена своих любимых, которых уже не было на Земле. Давая ребенку имя любимого покойника, они обеспечивали бессмертие его душе.

Шошану Захару назвали в честь бабки Хершеля Айзенберга по отцовской лини, которая обожала его и тряслась над ним, когда он был ребенком. Наоми хотела бы назвать дочь по своей бабушке, но Хершель настаивал и, как всегда, одержал победу.

В день церемонии присвоения имени, когда Наоми с Хершелем вошли в зал представить Шошану равви, она быстро обвела всех присутствующих глазами. Эли сидел в группе других учеников иешивы. Их взгляды встретились. Он попытался что-то сказать ей глазами – темными, влажными и полными чувств. Если бы только они могли поговорить! Если бы это не было запрещено! Но она знала, что не может разговаривать с ним напрямую. Эли придется подойти поздравить Хершеля. И это будет тяжело, потому что он знает, что Шошана – его ребенок.

По окончании церемонии в обеденном зале подали кофе и чай с пирожными. Мужчины и женщины сидели по разным сторонам. Хершель отнес Шошану на мужскую сторону показать гостям, и Наоми ждала, когда он принесет ее обратно. Тем временем Эли и Ари прошли мимо нее к столу с едой. Эли на ходу сунул Наоми записку. Бумажка жгла ей руку; она огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто ничего не заметил. Потом она, не читая, сунула записку в карман платья.

Прием после церемонии длился, казалось, целую вечность. Наоми пыталась уединиться, чтобы прочитать записку, но ее постоянно окружали другие женщины, от которых невозможно было убежать до тех пор, пока церемония не закончилась и гости не начали расходиться.