Роберт Зарецки – Непокорная Симона Вейль. Жизнь в пяти идеях (страница 4)

Пока Вейль рвалась в мир политики, ее старший брат осваивал мир математики. Андре Вейль быстро обнаружил в себе математическое дарование, и сестра не без оснований сравнивала его с мыслителем XVII века Блезом Паскалем. В одном письме много лет спустя она призна́ется, что гений брата был для нее источником не только восхищения, но и страдания. Сравнение своих перспектив с перспективами Андре заставило ее поникнуть и едва ли не сломаться. «В четырнадцать лет, – писала она, – я впала в одно из этих бездонных отчаяний юности и всерьез думала о смерти по причине посредственности моих природных дарований… Я скорбела не о внешних успехах, но о том, что у меня вовсе нет надежды быть допущенной в это царство трансцендентного, куда дано войти только людям подлинно великим, где обитает истина. Я предпочла бы умереть, чем жить без нее»[17].

Поиск истины стал той лебедкой, которая вытянула Вейль из трясины отчаяния и удерживала над ней – пусть и не без срывов и сбоев – до самой ее смерти двумя десятилетиями позже. Она надежно держала Симону во время ее учебы в престижном лицее Генриха IV и после, когда она поступила в наиболее прославленное высшее учебное заведение страны – Высшую нормальную школу. Одногруппники Вейль, в которых ее кантианская суровость вызывала или благоговение, или раздражение, дали ей прозвище «категорический императив в юбке». Директор Высшей нормальной школы Селестен Бугле, без сомнений, в частных беседах находил слова посильнее. Эта блестящая студентка пыталась организовывать протесты против призыва в армию, а карманы ее унылого серого пальто всегда топорщились от свернутых копий анархистской газеты La Révolution prolétarienne и сатирического издания Le Canard enchaîné. Бугле, вынужденный отвлекаться на все это, называл ее «красной девой». После выпуска Вейль получила преподавательскую позицию в Ле-Пюи, маленьком городке в глубинке отдаленного региона Овернь. Возможно, Бугле надеялся, что больше о ней не услышит, однако последнее слово осталось за Вейль. Вскоре после начала учебного года Бугле пришла почтовая открытка с изображением огромной бронзовой статуи Девы Марии, стоящей на скале с видом на Ле-Пюи. Вейль не было необходимости подписывать открытку: под изображением располагалась надпись: «Красная Дева Ле-Пюи»[18].

Для директора школы в Ле-Пюи активизм Вейль стал не меньшей головной болью, чем для Бугле. Когда Вейль не занималась преподаванием философии Декарта и Канта лицеисткам – пятнадцати девушкам, совершенно пораженным и очарованным кротостью и пылкостью своей новой учительницы, – она выясняла, в какой помощи нуждаются местные рабочие. Городской совет предоставлял нетрудоустроенным мужчинам возможность за крохотную плату дробить камень в местном карьере – помощь, которая больше напоминала издевку, чем жест человеколюбия. Узнав о тяжелом положении рабочих, Вейль присоединилась к их протестным демонстрациям. Ее присутствие среди них – а она к тому же ходила пить с ними вино в кафе – шокировало светские круги Ле-Пюи. В одной из местных газет остро́те Бугле придали антисемитский оттенок: «Мадемуазель Вейлль [sic], красная дева из колена Левия, несущая московскую „благую весть“, промыла этим несчастным мозги»[19]. Когда директор школы в Ле-Пюи вызвал Вейль на допрос, коллеги и студенты устроили акцию в ее поддержку, а сама она отчитала администрацию за то, что та укрепляет «кастовое общество» и обращается с рабочими как с «неприкасаемыми»[20]. Директор уступил, городской совет – тоже, и рабочие наконец получили прибавку к зарплате, которую требовали.

Хотя Вейль завоевала уважение студентов и выиграла битву с городским советом, она не могла чувствовать себя свободно в отрезанном от остального мира маленьком городке. По окончании учебного года она устроилась в лицей в Осере, а еще через год переехала преподавать в Роан. Оба города оказались столь же маленькими и провинциальными, как Ле-Пюи, им обоим не хватало интеллектуального и промышленного развития, которым мог похвастаться Париж. Хотя Вейль серьезно подходила к своей работе, она понимала, насколько ее деятельность ограничена, элитарна, далека от мира рабочих – мужчин и женщин. «Величайшая человеческая ошибка, – написала она однажды, – это заниматься рассуждениями вместо того, чтобы узнать»[21]. Узнать – значит выйти за пределы школьного кабинета (лаборатории, библиотеки, кафе). Философия была для Вейль деятельной, но деятельность эта всегда была нацелена на истину. Истина же, как Вейль напоминала своим студентам, должна быть «истинностью чего-то»[22] – чего-то прожитого, испытанного. Вслед за древнегреческими трагиками, особенно Эсхилом и Софоклом, Вейль верила: истина – это то, что задевает нас за живое и пробирает до самых костей. Фраза Эсхила τῷ πάθει μάθος («через страдание – обучение») повторяется в ее тетрадях и письмах вновь и вновь, словно вдох и выдох.

Стремление к обучению приводило Вейль к труду на рыбацких судах, фермах и фабриках. В 1934 году, завершив четверть в Роане, Вейль взяла отпуск от преподавания и следующий год провела за работой на трех разных заводах под Парижем. Еще более удивительным, чем само решение наняться на фабрику, стал тот факт, что Вейль удалось это сделать не единожды, но трижды за короткий промежуток времени. Великая депрессия ударила по Франции позднее, чем по большинству стран, так что к 1935 году, когда Британия и Германия уже начали оправляться, она все еще не могла встать на ноги. Безработица за период с 1929 по 1935 годы выросла в четыре раза. Когда Вейль уволили с ее последней заводской должности, больше двух миллионов рабочих из двенадцати оказались безработными, и более половины из трехсот пятидесяти тысяч фабричных работниц Франции уже попали под сокращения[23].

В стенах этих тускло освещенных и оглушительно грохочущих помещений, подсоединенная к машине и принужденная повторять одни и те же движения бесчисленное количество раз, Вейль сделала одно из самых жутких своих открытий: le malheur. Это бесчеловечное состояние, в равной степени физическое и психологическое, лучше всего передается словом «несчастье». Сведенные до механического существования бесконечным однотипным физическим трудом, рабочие едва ли могли помышлять о сопротивлении или о восстании. Более того, эти уроки отчуждения заставили Вейль осознать: на фабрике практически невозможно мыслить.

Однако проклятием Вейль была неспособность – даже при самых ужасных обстоятельствах – перестать мыслить. Разве могло быть иначе? Перестань она мыслить, она прекратила бы быть Симоной Вейль. Всегда с сигаретой в зубах, всегда в одном и том же платье, широко раскрыв глаза за очками в широкой оправе, она напоминала своим студентам об одной простой истине: «Если перестать думать обо всем происходящем, делаешься его пособником. Необходимо совершенно иное: принять свое место в нынешнем положении дел и сделать что-то с ним»[24]. Если философия не привела к такому выводу, она не стоит бумаги, на которой написана. Вейль настаивала (как, вероятно, может настаивать только человек, не имеющий академической карьеры), что философия – это не теория и не дискурс, а практика. Поэтому о философствовании как о деятельности так «трудно писать», отмечала она ближе к концу жизни. Даже труднее, заключала она без тени иронии, чем писать о том, как играть в теннис или заниматься бегом[25].

В 1936 году убеждение, что нужно действовать, привело Вейль в Испанию, где в качестве реакции на военный переворот генерала Франсиско Франко только что вспыхнула гражданская война. Подобно Джорджу Оруэллу – современнику, с которым Вейль объединяло несколько разительных общих черт, хотя он и едва ли был бы рад такому сравнению, – она присоединилась к интернациональной бригаде анархистов, сражавшихся за Испанскую Республику. Будучи совершенно не способной управляться с ружьем или ориентироваться по компасу, она тем не менее требовала, к ужасу официального командования, чтобы ее отправили на передовую. Она пережила несколько вылазок, однако в тылу ей повезло меньше: спустя несколько недель после прибытия она случайно наступила в чан с кипящим маслом для жарки и обожгла ногу. Ее переправили в Барселону, но там она не смогла получить надлежащую медицинскую помощь и вскоре, уступив просьбам родителей, вернулась на лечение в Париж. Ожог в конце концов зажил, хотя на ноге и остались шрамы; но этого нельзя сказать о ее политических убеждениях: Вейль видела, что происходит с мужчинами и женщинами на поле боя, и это навсегда отпечаталось в ее сознании.

Было бы слишком просто сказать, что опыт Вейль в Испании стал для нее поворотной точкой, но он, несомненно, ускорил ее отход от активного участия в политической деятельности. К концу тридцатых годов она начала все больше обращаться к деятельности скорее духовной, религиозной. Однако ее влек не иудаизм, к которому она, пусть формально, принадлежала по праву рождения; нет, последовательность случившихся с ней мистических переживаний – в рыбацкой деревушке в Португалии, в тосканской церкви, в бенедиктинском аббатстве во Франции – привела ее к христианству. В 1940 году, когда Франция была побеждена и оккупирована нацистами, Римская католическая церковь привлекала Вейль все сильнее, хотя усиливались и ее сомнения по поводу церковных институтов. Эта двойственность стала очевидной, когда они с родителями (в ходе массового исхода французских гражданских и, что характерно, военных) прибыли в Марсель. Пока Вейли занимались длительным процессом подачи документов на американские визы, их дочь вступила в столь же длительную череду бесед с Жозефом-Мари Перреном – вдумчивым и добросердечным священником при местном доминиканском монастыре. Хотя Перрену и не удалось обратить Вейль в католичество – она вообще отказывалась вступать в какие-либо сообщества, готовые принять ее в свои ряды, – он получил от нее серию замечательных писем, которые вскоре после войны были опубликованы под заголовком Attente de dieu («В ожидании Бога»).