Роберт Зарецки – Непокорная Симона Вейль. Жизнь в пяти идеях (страница 3)

Сейчас, когда вы держите эту книгу в своих (возможно, одетых в перчатки) руках, эти слова могут казаться вам не менее древними. Мир меняется со скоростью, которая поразила бы даже Гераклита. Гераклит утверждал, что миром правят перемены, и заключил, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Однако коронавирус преподал нам более свежую истину: в одну и ту же реку нельзя войти даже единожды.

Я, как и все, пытаюсь держать голову над поверхностью вспенившегося потока истории – и помочь своим ближним и родным делать то же самое. Тем не менее даже в этом стремительно меняющемся мире, который мы теперь делим на вещи первой и не первой необходимости, я точно знаю, что работы Симоны Вейль всегда окажутся среди первых. Сила и свобода, несчастье и внимание, сообщество и забота – более, чем прежде, эти идеи нужны в нашу эпоху микробиологических и идеологических инфекций.

Работа с этими идеями привела Вейль по крайней мере к одному из ключевых для нее идеалов. В одной из последних работ, «Укоренении», она писала: «Обязанность по отношению ко всякому человеческому существу возникает уже только потому, что это – человеческое существо, даже если оно не признает никаких обязанностей, и никакое другое условие не должно к этому примешиваться»[2]. Мало какое требование может оказаться более значимым – как для моего времени, так и для вашего. И только время покажет, способны ли мы его выполнить.

Введение

Сколько времени в день вы уделяете мышлению?

Более чем три четверти века назад, 26 августа 1943 года, в громоздком викторианском здании лечебницы Гросвенор, расположенной в городе Эшфорд примерно в шестидесяти милях к юго-востоку от Лондона, судмедэксперт завершил осмотр пациентки, скончавшейся двумя днями ранее. Причиной смерти, записал он, стало «ослабление сердечной мышцы вследствие голодания и туберкулеза легких». Но затем клиническая оценка уступает чему-то, что, скорее, напоминает этическое суждение: «Покойная, обладая неуравновешенным рассудком, умертвила саму себя путем отказа от пищи»[4].

Покойную похоронили на местном кладбище. На плоском надгробии, скрывшем ее могилу, выгравировали имя и соответствующие даты:

Отмеченная на карте кладбища могила Вейль стала с тех пор одной из самых популярных достопримечательностей Эшфорда. Отдавая дань постоянному потоку посетителей, вторая мраморная плита сообщает, что Вейль «присоединилась к французскому Временному правительству в Лондоне» и что ее «работы обеспечили ей статус одного из важнейших современных философов».

На надгробии много не напишешь. Особенно это верно в случае Симоны Вейль. Среди биографов уже стало некоторым ритуалом резюмировать ее жизнь чередой противоречий. Анархистка, приверженная консервативным идеалам; пацифистка, которая сражалась в гражданской войне в Испании; святая, отказавшаяся от крещения; активистка рабочего движения и мистик; французская еврейка, похороненная в католической части английского кладбища; учительница, не придававшая значения решению задач; самая своенравная из людей, которая проповедовала уничтожение «Я», – вот лишь некоторые из парадоксов, которые воплощала собой Вейль. Пожалуй, имеет смысл рассматривать эти пары не столько как примеры непоследовательности в работе и жизни Вейль – хотя порой это именно они, – сколько в качестве приглашения поразмышлять об обоих элементах в каждой. В своем блокноте она писала: «Настоящий метод философии заключается в том, чтобы ясно постигать неразрешимые проблемы в их неразрешимости, а затем рассматривать – и больше ничего, рассматривать пристально, неустанно, годами, без малейшей надежды, в ожидании»[5].

«Судя по такому критерию, – заключает Вейль, – философов мало. Мало – еще слабо сказано»[6]. Неудивительно, что к миссии философа она предъявляет суровые требования: эта миссия, утверждает она, воплощается «исключительно в действии и на практике». Вот почему о философии так трудно писать – по словам Вейль, это как писать «трактат о теннисе или беге»[7]. Кроме того, именно по этой причине ее собственная жизнь была так расчерчена противоречиями. Они показывают, с каким напряжением неизбежно сталкивается человек, пытаясь жить в полном согласии со своими идеалами, – ведь рано или поздно эти усилия приводят к краху. И все же сама попытка Вейль примирить эти противоречия, как и природа ее идеалов, заслуживают пристального внимания. Стремление соответствовать своим идеалам не уступало ее готовности нести ответственность за любую признанную истину. Своим ученикам она часто говорила, что не терпит компромиссов – ни с самой собой, ни с другими людьми[8]. Соответственно, вряд ли нам удастся провести длительное время в ее суровой компании, не почувствовав себя весьма неуютно. Так и должно быть. В современности – да и, строго говоря, в любую эпоху – редко кто-либо действительно проживал свою философию в той же мере, что Симона Вейль.

Вторя отчету вымышленного судмедэксперта о смерти иезуита в романе Альбера Камю «Чума», можно сказать, что кончина Вейль – «случай сомнительный»[9]. Для Вейль смерть не была ни средством, ни целью занятий философией. Она, скорее, была одним из возможных последствий – во всяком случае, если философию понимать не как научную дисциплину, а как образ жизни. Как заметил современный философ Костика Брадатан, «философствование имеет дело не с мышлением, речью или письмом… но с кое-чем иным: с тем, чтобы поставить собственное тело на кон»[10].

Вслед за Сократом и Сенекой, Бенедиктом Спинозой и Яном Паточкой Вейль обязывает нас вспомнить не только о цене философской жизни, но и о ее предназначении. Я знаю, немногие из нас способны поставить перед собой такие требования. Как писал Стэнли Кэвелл, Вейль уникальна в своем отказе «уклониться» от действительной жизни. И все же эта неспособность уклониться – дар или проклятие, от которого большинство из нас с радостью бы отказалось. Что есть, то есть – возможно, так и должно быть.

Эта книга посвящена пяти ключевым понятиям в мысли Вейль. Хотя я и уделяю внимание некоторым эпизодам из ее жизни, хронологии я следую не настолько последовательно, как хотелось бы моему внутреннему историку. Поэтому позвольте мне на следующих нескольких страницах изложить траекторию жизни Вейль.

Вейль родилась в Париже в 1909 году, за пять лет до того, как разразилась Первая мировая война. Ее родители, Бернар и Саломея (Сельма) Вейль, были состоятельными и решительно нерелигиозными евреями, которые высоко ценили парижскую культурную и литературную жизнь. Родившись в богатой купеческой семье в России, Саломея Рейнхерц (сократившая свое имя до Сельмы) в 1882 году вместе с родителями бежала от погромов – сначала в Бельгию, затем во Францию. В ее семье было много поэтов и музыкантов, да и сама Сельма отлично пела и играла на фортепиано. Бернар Вейль происходил из семьи преуспевающего страсбургского предпринимателя. Когда Германия аннексировала Эльзас по итогу франко-прусской войны в 1871 году, семья Бернара выбрала французское гражданство. Хотя его родители соблюдали все предписания иудейской веры, сам он в молодости склонялся к анархизму и атеизму – от атеизма он так и не отказался, но анархистские симпатии был вынужден оставить ради успешной врачебной карьеры. Спустя год после свадьбы, состоявшейся в 1905 году, у них родился сын Андре, еще через три года – Симона. Вскоре после рождения дочери семья переехала в роскошную квартиру на фешенебельном бульваре Сен-Мишель, где Бернар и Сельма окружили детей вниманием и любовью и, растя их в обстановке, подобающей высокой буржуазии во Франции Прекрасной эпохи, стали воспитывать в них соответствующие этому классу стремления.

В детстве Симона не только воспринимала родительские ценности, но и восставала против них. Во время семейных обедов они с Андре принимали участие в дискуссиях о музыке и литературе, беседуя помимо французского на немецком и английском. Еще не умея читать, она уже учила наизусть услышанные от матери стихи и декламировала их перед гостями семейства. Когда ей было пять, они с братом зачитывали и ставили сцены из пьесы Эдмона Растана «Сирано де Бержерак»; делала она это с таким драматизмом, что вся семья, по воспоминаниям мадам Вейль, хохотала до слез. Впрочем, не все выдумки Симоны и Андре казались родителям столь же забавными. Однажды, к примеру, брат с сестрой принялись обходить округу, выпрашивая у пораженных соседей еду: их родители, объясняли они, оставили их умирать с голоду[11].

Непокорный дух Вейль заявил о себе рано и с тех пор не угасал. Во время войны она отправляла свои порции сахара и шоколада пуалю[12] французским солдатам, воюющим на передовой[13]. Спустя пару лет десятилетняя Вейль сбежит из просторной квартиры своих родителей, чтобы присоединиться к забастовке рабочих, которые шагали колонной по бульвару Сен-Мишель у них под окнами и пели «Интернационал». Неудивительно, что, когда они с семьей были на летнем курорте и Вейль узнала, какие гроши платят работающим там людям, она попыталась убедить их организовать профсоюз[14]. Когда одноклассник в начальной школе обозвал ее коммунисткой, девочка надменно ответила: «Pas du tout! [15] Я большевичка»[16].