Во взгляде чужака появился холод. И внезапно пришлец кинулся вперед, а мечи его превратились в размытые полосы. Альтсин принял оба удара, справа и слева, так быстро, что клинок его выглядел словно полупрозрачный щит, и контратаковал сверху, с нерушимой уверенностью зная, что убийца парирует удар левой, а правой попытается выпустить ему кишки в глубоком выпаде. Как будто тело противника наперед говорило ему, каким будет его следующее движение.
Вор вышел противу этого удара, сокращая дистанцию и развернувшись боком, а черное острие на ноготь разминулось с его животом. Теперь…
Ударит сильно, сверху – не клинком, но рукоятью, – и весящий более трех фунтов меч расколет череп мужчины. Потом он легонько оттолкнет его, спокойно разрубит ему грудь и…
Пойдет в город…
Станет убивать людей графа…
А потом найдет самого аристократа и выпустит тому кишки…
А потом отправится в Храм Меча и…
Нет.
Он ударил сбоку, сдержав руку в последний миг, хотя все равно заставил противника пошатнуться. Упер свободную руку тому в грудь и толкнул в сторону берега, отбрасывая убийцу на добрых десять футов. Мужчина приземлился на запятнанных кровью досках, пошатнулся, но не упал, моментально вернул себе равновесие и пригнулся, словно перед атакой.
Альтсин оторвал от него взгляд. Разжал пальцы, медленно, с немалым трудом, как ему показалось, будто одной силой воли пытаясь отделить от тела собственную руку. Наконец, через миг, растянувшийся в вечность, меч зазвенел о мол. Вор сделал шаг назад, потом еще один, что-то потекло у него по лицу, железистый привкус наполнил рот, и внезапно доски закончились, а он полетел вниз.
Вода была холодна, куда холоднее, чем ранее.
Он нырнул вслепую, в полную темноту, направляемый инстинктом, лишь бы только поближе ко дну, лишь бы подальше от окровавленного мола. Десять, двадцать, тридцать ярдов.
Он вынырнул, хватанул воздуха и завертел головой в поисках противника. Полагал, что тот прыгнет тоже, что теперь плывет следом, желая завершить схватку, кривые мечи против голых рук. Даже в воде это был бы короткий бой.
Убийца стоял на конце мола, свободно опустив оружие и всматриваясь в поверхность реки с непонятным выражением на лице. Он казался… совершенно равнодушным. Ни удивленным, ни разочарованным, ни злым. Как будто в миг, когда Альтсин оказался в воде, все дело перестало его интересовать.
Наконец их взгляды встретились. Мужчина кивнул и поднял мечи в салюте. Потом стряхнул с них кровь и одним движением вложил в ножны.
Она вышла из-за его спины. Словно стояла там все время, словно сопровождала его в битве. И внезапно все остальное перестало иметь значение. Ниже мужчины почти на голову, темноволосая, щуплая, она легко дотронулась до плеча убийцы и указала на вора. Воин улыбнулся одними глазами и, не глядя на нее, обронил несколько слов.
А Альтсин, хотя слух его наполнял грохот собственного сердца, понял эти слова, будто стоял в шаге от них. «Не умею плавать», – сказал тот, и похоже, что если какой-то бог присматривал за произошедшим, то наверняка был он сукиным сыном с извращенным чувством юмора.
А потом девушка взглянула прямо на вора.
Несмотря на темноту, он видел ее столь отчетливо, словно она стояла на солнце. Большие глаза, маленький носик, пухлые губы. И улыбка, словно нож в открытой ране. Жестокость.
Сущность в его голове взвыла. Вор никогда не думал, что можно испытывать нечто подобное. Ненависть? Раз или два в жизни ему казалось, что он кого-то ненавидит и желает им смерти. Это было лишь тенью того, что он ощущал нынче. Внезапно он перестал чувствовать холод, вода сделалась почти горячей, сердце, стучавшее, словно молот, едва не остановилось, чтобы через миг рвануть бешеным галопом. Прежде чем он пришел в себя, сделал несколько гребков – и оказался уже на половине дороги от мола.
Нет! Нет! Нет!
Альтсин остановился, вода заволновалась. Он изо всех сил воспротивился тому, что его захватывало. Сделал глубокий вдох и снова нырнул. Добрался до дна, воткнул ладони в ил и стиснул их на первой же вещи, которую почувствовал под пальцами. Старая веревка. Молниеносно окрутил ее вокруг запястья, затянул, завязав петлю.
Сущность внутри его головы обезумела. Альтсин услыхал вой, рык лопающегося неба и…
Кай’лл ведет своих людей на север, где вроде бы появились новые враги, а он смотрит и молчит. Как и она.
Ее называют Немой.
У нее лишь две тысячи человек, но это лучшие из лучших. Он запретил ей вступать в сражения, она должна лишь проверить, кто такие те пришлецы и каковы их намерения.
Ей придется пройти восемьдесят миль опустошенными, безлюдными землями, где нет ни единого поселения.
Некогда…
Некогда она проходила бы мимо городов и селений, в которых обитало до полумиллиона людей.
Нынче их кости белеют на полях тысяч битв.
А конца войне не видно.
Он же, во имя тех, кто погиб, должен сломать тех, кто более не желает сражаться…
– Они красивы.
Солнце прячется за линией холмов, подсвечивая багрянцем старого вина низко висящие тучи. Нет ветра, что холодил бы кожу, однако под вечер температура несколько снижается. Жара последних дней утомила всех.
Если не спадет, придется выкапывать новые каналы и отводить несколько ручьев по направлению к полям на южных склонах. Иначе виноград засохнет.
– Говорю, они красивы. – Голос рядом спокоен, но в нем можно ощутить и раздражение. – Достойны, мудры, полны уверенности. Благородны. Поклонились Владыке как истинному богу.
– И потому-то они мудры?
«Животные, – думает он, – нужно забрать животных с лугов у леса. Овцы и козы как-то еще справляются, но для коров воды маловато. Пруд усох почти наполовину и начал подозрительно пахнуть. Еще немного, и звери начнут болеть.
И колодец надлежит углубить. Уже дважды за этот год обнажалось илистое дно».
– Нет. Но их умения… необычны. Они не пользуются привычной Силой, потому что вокруг них нет и следа ее. И все же они могут совершать удивительные вещи.
Голос все еще тих. В нем чувствуется… напряжение.
Завтра следует собрать людей и осмотреть запруду на Абэине. Реку взяли в оковы несколько лет назад, создав озерцо, наполняющее их столы свежей рыбой, однако низкий уровень воды обнажил несколько трещин в верхней части плотины. Когда придут осенние грозы, лучше бы, чтоб все не обрушилось.
И дети… Кто-то опять видел, как та банда сорванцов плещется в заливе. Надо бы им надрать уши. Берега сделались болотисты и опасны. Кто-то может и утонуть. А казалось ведь, что его троица достаточно рассудительна.
– Это дело Господина и его слуг, – отвечает он наконец. – Я ему полностью доверяю.
Проклятие, не удалось произнести это достаточно равнодушным тоном. Каждое слово будто бы на месте, последовательность их – должная, но на самом деле он прошел в ногте от границ святотатства.
– И он об этом знает. Потому, чтобы не подвести твоего доверия, решил снова сойти меж своих людей.
Мир трескается и распадается со звуком миллиона стеклянных осколков, падающих на каменный пол. Пришествие. Одержимость Объятиями. Воля, которая повелевает, ломает и давит, изменяя любого мужчину, женщину и ребенка.
Он поворачивается и смотрит на сидящего рядом. Покрывающие его тело рисунки должны быть лишь украшениями. Должны лишь напоминать. Лишь создавать возможность. Сосуды должны оставаться пустыми, а боги должны странствовать своими царствами, довольствуясь молитвами и жертвами смертных. Теперь же сушь, виноград, животные и дамба не имеют больше значения. Если бог прикажет, все они покинут долину и пойдут туда, куда их погонит его каприз. Свобода – это иллюзия.
– Когда? – спрашивает он наконец.
– Ох… – Улыбка старшего брата словно каменный наконечник стрелы, воткнутый в глаз. – Он уже здесь.
И в глубине его глаз становится виден Бессмертный.
Болит. Жжет. Рвет. Горит. Он знает уже все оттенки страдания, какие можно причинить телу. Некоторые из красителей ядовиты, они должны убить нервы, избавить кожу от чувствительности, превратить ее в мертвый панцирь, неприступный для боли. Кое-кто из подверженных Отмечанию не переживет татуирования, другие сходят с ума, третьи теряют конечности, когда приходит заражение.
Он переносит украшение тела так же хорошо, как и брат. Даже не слишком сильно кричит.
Из-за боли он не сумел бы уснуть без отваров из зелий, отупляющих разум и гасящих сознание.
Ему они нужны.
Когда в последний раз он видел Онуве’ю, та шла в первом ряду лучников. Обрезала волосы, шрамы от ожогов, под которыми исчезли ее веснушки, уже не выглядели так жутко.
Она не желала помощи целителей, которые могли бы это убрать.
Не желала и Прикосновения Господина, хотя его брат сделал такое предложение от чистого сердца.
В каждой битве она становилась в первом ряду, а у пояса ее висел кусочек обугленного дерева.
Больше от их дома ничего не осталось.
Его выбрал Господин. Нужны были сосуды, ибо пламень войны разгорался, пожирая все и всех.
Брат удивительно хорошо перенес вплетение в Узел, а значит, должен справиться и он сам.
Он благодарил Его за это, особенно за отвары из зелий, которые притупляли сознание.
У него не было достаточно сил, чтобы сойти на самое дно долины и обыскать пепелище.
Он лежит и не может вздохнуть поглубже, как будто на грудь ему уселся великан.
