Роберт Вегнер – Память всех слов (страница 96)

Но в этом отчаянном путешествии имелся еще тот положительный нюанс, что шпионам из дворца, даже если кто из них и встал на след Деаны, отважившись ступить за ней в воняющие грязью и смертью улочки, вместо того чтобы выслеживать ее, пришлось бы заботиться о куда более важных вещах. Например, о сохранении собственной жизни.

Если, конечно, – и эта мысль была странно кисло-горькой на вкус – кто-то вообще решил озаботиться ее выслеживанием.

А потом она нашла деревеньку рыбаков, чьи обитатели с ласковым фатализмом приняли то, что она заняла один из заброшенных домов, словно присутствие воительницы с закрытым лицом было для них чем-то совершенно обычным. А она открыла для себя силу умиротворяющего шума моря, длинных медитаций, молитв на восходе и закате солнца и тренировок.

После одной из яростных тренировок, которую она прервала, когда поняла, что стоит по пояс в воде и сечет клинками волны, Деана на некоторое время застыла, мокрая с головы до ног, задыхаясь, с оружием в обеих руках. Потом она вышла на берег и впервые за многие годы проговорила весь кендет’х, все молитвы, чье значение она некогда не до конца понимала, но которые теперь сделались для нее предельно прозрачны.

Мы те, кто мы есть. И так уж оно и останется.

В деревеньке, расположенной в миле от города и состоящей из дюжины занятых и полудюжины пустующих халуп, что были выстроены из принесенных волнами обломков, жили невысокие темнокожие люди, чей суанари мягко пощелкивал простыми словами и выражениями. Обитали они на берегу моря издавна, как рассказал ей один из старых рыбаков, – с того момента, как солнце впервые взошло над миром, протирая удивленные глаза. А если море и забирало порой их дома, сети, достаток, то они начинали сначала, выстраивая селение в другом месте, чтобы утром и вечером уплывать на глубину в долбленках, состоящих из двух соединенных корпусов, и ловить… не ловить, а принимать дары Близнецов, а после обменивать их на вещи, которые сами рыбаки не умели изготовить. И, естественно, радоваться жизни.

Рыбаки приняли ее так, как принимали все, что приносило море, а она ведь пришла с пляжа. Закрывала лицо? Морю не должно объяснять свои дары. А она нашла спокойствие, внутренний ритм, она училась терпению. Впервые за месяцы ей не казалось, будто кто-то за ней наблюдает, оценивает, пытается использовать в собственных планах.

Кендет’х же всем своим мелодичным звучанием и ритмом, какой он навязывал дням и ночам, приносил успокоение. Она открывала его наново – каждую из шестисот двадцати двух молитв. Деана успокаивалась.

Теперь она была просто ависсой и вот уже много дней ждала знака от Матери.

Отголоски событий в Белом Коноверине добирались до нее благодаря тем, кто два раза в день перегружал из лодок в бочки свежую рыбу, отвозя ее в порт.

Случился Танец Любимиц, когда восемь избранниц Варалы провезли по городу на спинах слонов – естественно, с лицами, спрятанными под вуалями. Народ приветствовал девушек радостью и шелковыми шалями, бросаемыми под ноги животным.

Князь проехал вдоль стен на спине у Мамы Бо и кидал в толпу мелкие золотые монеты.

Аф’гемид Буйволов был назван предателем, поскольку трижды не явился после призыва из дворца.

Сплетни, невесть кем распускаемые, говорили, что Лавенерес еще не выполнил своей обязанности ни с одной из Святых Девиц.

В городе призывают к оружию отряды нуавахи, а для слонов пошили новые доспехи.

Две плантации сожжены рабами дотла.

Аф’гемид Тростников был вызван во дворец.

Отряд Соловьев, насчитывающий тысячу всадников, отправился, чтобы подавить бунт в зародыше.

Жрецы Огня провозгласили, что у Камня Пепла было видение пламени, которое выйдет из Ока, чтобы вернуть справедливость и покарать грешников.

Князь издал закон, согласно которому любой невольник, что сбежит и год, один месяц и один день не будет схвачен, получает свободу.

Из тысячи всадников, отправленных на юг, вернулись двести. Рабы устроили им ловушку на узкой дамбе, пересекающей подмокшие поля, где кони увязали по брюхо. Секиры, пращи, простые луки и примитивные пики сшибли большинство Соловьев, а их сабли, копья и доспехи усилили армию бунтовщиков.

Еще восемь плантаций, рудник в Дивирсе, ткацкие и красильные мастерские в том же регионе сгорели дотла. Армия невольников росла изо дня в день и якобы насчитывала уже десять, двадцать, пятьдесят тысяч человек. Командовал ими вроде бы лейтенант меекханской армии, Кахель-сав-Кирху, демон с каменным сердцем и с душой черной, словно смола. Это он сжег живьем тридцать благородно-рожденных владельцев плантаций, а управителей рудника отослал в самые нижние штольни и приказал завалить за ними туннели.

Аф’гемиды Тростников и Соловьев объявили полную мобилизацию, во всех ахирах вооружали всякого, даже младших Птенцов и Прутиков, даже слуг.

Два отряда Буйволов из Верхнего Ренета были побеждены в битве под городом. Армия рабов получила тысячу мечей, панцирей, шлемов и щитов.

Аф’гемид Буйволов провозгласил, что Лавенерес может оказаться не истинным князем, а его право на трон должно быть подтверждено всей иерархией Храма Огня, поскольку победы взбунтовавшихся рабов свидетельствуют о гневе Агара.

Деменайя исчезла, и никто не знает, где она теперь.

Князь проводит дни в пирах и пьянстве, не заботясь о судьбах княжества, а воззвания от его имени издает королевский отравитель вместе со своей любовницей Варалой.

Святые Девицы все еще остаются девицами, поскольку Лавенерес не может исполнить свои обязанности.

Обрар Пламенный, великий князь Камбехии, ведомый святым гневом самого Агара, победил невольников, которые взбунтовались в его землях, и утвердил там порядок.

В Белом Коноверине некоторые районы сделались небезопасны для свободных людей. Ночью те, кто носит ошейники – причем из каждой касты, выходят из своих домов, собираются на улицах, шепчут, злоумышляют, строят планы, копят оружие и вслушиваются.

Вслушиваются в вести из-за стен.

На протяжении десяти дней все плантации, расположенные дальше тридцати миль от города, сгорели, а их владельцы оказались убиты.

В армии невольников уже сто тысяч человек.

Князь не выходит из дворца, лишь пьет и предается разврату, однако, дабы опозорить Агара, не дотронулся ни до одной из Любимиц.

Войска Камбехии перешли границу и, спасая жизни тысячам свободных людей, с марша разгромили несколько банд, что грабили и уничтожали поселения.

Храм Огня призвал Лавенереса встать пред лицом Совета. Тот отказался.

Бунтовщики сожгли Самнию, десятитысячный город, славящийся фарфором, и вырезали всех его жителей. Даже беременных женщин и малых детей.

Князь не желает отзывать обвинения аф’гемида Буйволов в предательстве.

Обрар Пламенный провозгласил, что он готов прийти на помощь Белому Коноверину. Ждет лишь приглашения.

Вести из города, приносимые прямиком с базара, где торговки хриплыми голосами сообщали о ценах, а сдавленными шепотками повторяли последние сплетни, звучали словно рассказы с другой стороны света. Тут, в ее селении, море неутомимо шумело, песок принимал ласку босых ног, чтобы за миг позволить волнам слизать их следы со своей спины, ветер причесывал прибрежные растения с листьями, длинными и узкими, словно стилеты.

Только это и было важно.

Деана медитировала, тренировалась, молилась, всматривалась в танец волн.

Ждала знака Матери.

Интерлюдия

Корабль закачался, переваливаясь с боку на бок, словно лежащая на лугу корова, переваривающая пищу. Сравнение было точным, поскольку посудина напоминала корову и обводами – длина пузатого корпуса едва ли в три раза превышала ширину, – и поведением. То, как с флегматичным спокойствием она шла по волнам, должно было пробуждать у Близнецов Моря одновременно веселость и раздражение.

Ежегодно сотни таких суден преодолевали путь между Амонерией и Понкее-Лаа, везя в своих чревах слитки железа и стали, штуки сурового полотна, глину для фарфора, красители для тканей, песок и соду для стеклодувов в одну сторону и забирая назад шкуры, олово, медь и серебро, янтарь и драгоценные камни. Это словно бросать в огонь пучки травы, чтобы извлечь из пепла бриллианты. Потому и пираты интересовались только кораблями, что шли назад на континент, и оттого суда эти обладали высокими бортами, еще более высокими надстройками на корме и носу и часто украшались легкими баллистами, а экипажи их состояли из морских волков с лицами, иссеченными ветрами, с глазами, что были острее кордов и тесаков, которыми увешивались эти моряки.

Потому, если «Пьяная сельдь» и была коровой, то такой, у которой бронированная шкура, железные копыта и стальные рога.

Боцман, стоящий за штурвалом, мерил мрачным взглядом пару пассажиров, которые, как ему казалось, подходили его кораблю, как шелковый бант, прицепленный к древку копья. Монахи. Двое братьев, за которых капитан наверняка пригреб немалую сумму, потому что обычно «Сельдь» не брала сухопутных крыс на борт. Теперь же они стояли на носовой надстройке и таращились на море, словно не знали, что это может принести неудачу. Близнецы не любят, когда такими взглядами пытаются ускорить путешествие. Впрочем, а куда спешить двум таким любителям Великой Матери, да будет воля ее согласна с волей Ганра и Аэлурди. В Понкее-Лаа, который начинает напоминать котел обезумевшей ведьмы? Жемчужина Побережья становится опасным местом для верных Баэльта’Матран, да пребудет она вечно в согласии с Близнецами, а мудрый моряк держится подальше от таких дел. Если ничего не изменится, следующий курс «Пьяной сельди» будет в сторону Ар-Миттар или к другому какому северному порту.