Роберт Вегнер – Небо цвета стали (страница 58)
А может, именно в том и дело, что это не военный поход? Они разговаривали о том во время совета, прежде чем колесницы отправились на юг, и, кажется, именно Анд’эверс обрадовал их таким утверждением. Когда кочевники впервые сражались с верданно за Лиферанскую возвышенность, ударила конная армия, быстрые и ловкие летучие отряды, во время борьбы с восставшими Фургонщиками се-кохландийцы тоже сражались исключительно конницей. Но теперь отношения между Сынами Войны натянуты, ни один из них не может оставить своих женщин и детей, стада скота и табуны в Великих степях без охраны. Могло бы статься, что, пока он будет занят сражением, сосед вырежет его соплеменников и захватит имущество. Война войной, но Йавенир от нее не выздоровеет. А когда умрет, безопасней будет держать свои семьи и стада под боком, чтобы было к чему возвращаться.
Конечно, могло случиться и так, что Сын Войны желает, чтобы верданно выехали на возвышенность. В конце концов, пленные признались, что он выдвинулся раньше, рассчитывая на хорошую добычу, а потому он не должен пытаться задержать их под неприступной стеной Олекад; скорость марша диктует его алчность, он предпочитает добраться до места как раз тогда, когда бо́льшая часть невообразимых богатств окажется на расстоянии вытянутой руки. А потому, возможно, отсутствие разведчиков, предупреждающих его племена, – это обычная дерзость, поскольку он верит, что все равно сумеет захватить любой лагерь. А значит, не ждет нападения, а верданно обладают реальным шансом разбить и оттолкнуть его единым, внезапным ударом.
Кошкодур скрежетнул зубами. Прикидки, сомнения, теории… Проклятие, когда он во время войны командовал ротой, все было куда проще: получив приказ, они садились на лошадей и отправлялись в бой. Когда он метался по Степям во главе банды отчаянных людей, тоже не слишком часто думал о будущих днях, жилось тогда от добычи до добычи, от нападения до нападения. Иначе тогда он вкушал мир: кусками, давясь и яростно вгрызаясь в каждое мгновение. В армии ответственность с его плеч снимала военная иерархия, во время разбойных налетов – собственный кодекс, которого он придерживался, и осознание мимолетности жизни бандита. Нынче ешь и пьешь, завтра – тобой кормятся стервятники. Но теперь…
Он окинул взглядом Лею, чей мышастый конек подпрыгивал в смешной рыси, на чернявого Ландеха, на Нияра, что как раз болтал с Верией, и на все еще сосредоточенного Йанне. С того времени, как погибли его братья, у Кошкодура не было никого, кого он мог бы назвать семьей, никого, чья смерть его коснулась бы, но с ними, товарищами по чаардану, был он настолько близок, что почти читал их мысли.
Но дело заключалось не только в этом.
Все полагали, что он – кто-то вроде заместителя Ласкольника. Фургонщики приглашали его на советы, выслушивали его мнение, расспрашивали о планах кха-дара. Он чувствовал, что, даже если ответит неверно или поделится с ними недолжным мнением, они все равно приспособят к нему свои планы. Тяжесть ответственности была словно скорлупа из сковывающей движения глины, облепляющей члены, вжимающей в землю. Так ли себя чувствовал Ласкольник? Все время впутанный в интриги и планы, переставляющие по карте континента целые народы и армии? Кошкодур вздохнул столь тяжко, что привлек к себе взгляд Леи.
– Что? – обронила та с усмешкой. – Задница отвыкла от галопа? Стареешь? У меня во вьюках есть классная мазь, если хочешь.
Он покивал:
– Да, я именно о том и мечтаю, чтобы ты натерла мне задницу мазью, которую возишь с собой с момента, когда мать оторвала тебя от груди.
Все знали, что у Леи во вьюках есть самые разные вещи, и если ее никто не заставляет, то она не выбрасывает ничего. По чаардану кружили легенды о том, что еще можно в тех вьюках найти и когда оно туда попало.
– День, когда мне придется тебя чем-нибудь натирать, будет днем твоих похорон, старикашка, – отбрехалась она. – А мазь эта – наилучшая, мне ее сам Хевраст продал.
– А разве он не помер пять лет тому?
– Пять? Не больше двух, склеротик.
– Ага. Два… А не говорил он случайно, как долго эта мазь остается годной?
– Хорошее средство можно использовать годами. Так как? Желаешь или нет?
Задница… Пусть уж лучше думает, что у меня задница болит.
– Ну ладно, – согласился он. – А ты его хотя бы проверяла?
– Шавлендеру помогла.
Шавлендер. Кошкодур глянул сверху на конька Леи. Вроде бы взяла его имя из языка своей матери, хотя и не желала признаться, что оно значит.
– То есть ему-то ты задницу натирала, а мне уже не желаешь?
– Он несколько попристойней тебя. И нету у него все время такой вот хмурой морды.
Он уловил несколько веселых взглядов, которыми она обменялась с остальными. Усмехнулся слегка.
– В таком случае благодарю. А пока что…
За ними раздались свистки, колесницы останавливались раньше, чем они могли предполагать.
– Именно этого я и ждал. Готовьтесь разбивать лагерь. Лея, ты спишь с рукой на земле на всякий случай. Постарайтесь отдохнуть, потому что что-то мне подсказывает, что
Лея свела глаза к переносице и шутливо отсалютовала.
Лагерь рос с невероятной скоростью. По рампе съезжала непрерывная череда фургонов, главным образом боевых, которые сразу же расставляли в заранее определенные места. Они должны были создать величайшую Рогатую Городьбу в истории, такую, что сумеет отбить любое нападение и позволит остальному каравану выехать на возвышенность.
В их родовом фургоне проходили совет за советом, а Кей’ла подавала вино, тарелки с едою, наполняла кубки, убирала со стола, порой бегала с какой-то важной вестью. И слушала, слушала, слушала. Как Эмн’клевес Вергореф,
Изменчивость. Слово это раздавалось чаще всего, роняемое на каждом из трех разновидностей языка, хотя на каждом оно означало нечто иное. Из того, что она понимала, с момента ночного нападения на строителей рампы все планы приходилось составлять сызнова. Первоначально ожидалось, что лагеря будут формировать внизу, один за другим, и сразу отправляться в дорогу. Все было запланировано таким образом, чтобы каждый из пяти больших караванов добирался на место предназначения более-менее в одно и то же время и – если она хорошо понимала – чтобы они могли поддерживать друг друга в марше и сражении.
Но теперь, одновременно с вестями о приближающихся кочевниках, все изменилось. Первый караван, лагерь Нев’харр, их лагерь, не мог отправиться, пока не прибудут как минимум два следующих, иначе бы им пришлось встать против се-кохландийцев в одиночестве. Вместо быстрого марша, который позволил бы им занять важнейшие места на возвышенности, их ждал кропотливый прорыв шеренг врага, шаг за шагом, с колесами фургонов, по ступицы забрызганными кровью.
Эта последняя фраза раздалась из уст отца, а она попыталась это себе вообразить, и ей оно совершенно не понравилось.
К тому же Дер’эко и близнецы отправились на юг, навстречу – как она сумела догадаться, хотя никто не желал сказать ей этого прямо, – приближающейся армии кочевников. Они отправились на войну, а все вели себя так, словно ничего не происходило. Эсо’бар и Мер’данар служили в команде боевого фургона, который ее семья выставила на этот поход. Рук’херт и Дет’мон, одетые в тяжелые панцири, вставали в строй, тренируясь под надзором своего
Лагерь рос и готовился к битве. Внешние, боевые фургоны вместо ровных шеренг выстраивались в зубчатую извилистую линию, называемую Рогатой Городьбой. Углы лагеря вытягивались в шипастые отростки, из прямых стен на равных отступах вырастали треугольные шанцы. На все это нужно было в два раза больше фургонов, чем на прямую стену, но в любом месте, в котором осмелятся ударить кочевники, они всегда окажутся под перекрестным обстрелом. Эсо’бар объяснил ей это, когда она пришла с поручением от отца к командиру южной стены. Поняла она это с первого взгляда, линия обороны походила на острие пилы, любой, кто атаковал бы один фургон, получил бы другие сбоку, а порой – и за спиною. Ловко.
Она покрутилась с минутку, разглядывая ряды заостренных кольев, вбитые на подступах, вырытые в земле ямы, тяжелые машины, что монтировались за линией фургонов. Все это выглядело четко и немного пугающе. Она решила, что если б была кочевником, то при виде одного такого вот лагеря развернула бы лошадь и отправилась восвояси.