Роберт Вегнер – Небо цвета стали (страница 60)

– И еще – вот. – Она достала баклагу.

В последнее время, по мере того как жар снижался, парень пил все меньше, однако всегда вел себя одинаково: осторожно нюхал воду, первый глоток некоторое время держал во рту. Потом медленными, длинными глотками выпивал остальное и отдавал ей посудину. Никогда не пытался делать припасов, а когда она оставила ему баклагу, зная, что пару дней не сумеет к нему заглянуть, он не выпил ни капли, пока она не передала ему сосуд из рук в руки. Точно так же и с пищей: если оставляла какую-то в фургоне, не притрагивался, пока Кей’ла не вручала ее ему лично. Это принуждало ее к частым визитам, но на самом-то деле она не слишком переживала из-за такого. По крайней мере так она могла кое-кого проведывать.

– Покажись.

С некоторого времени он не протестовал уже, когда она стягивала с него покрывало и осматривала рану. Лошадиная мазь помогала прекрасно, разодранное заживало почти на глазах, исчезла отвратительная краснота и неприятный запах. Сказать честно, она полагала, что все заживает уж очень быстро, в таком-то темпе через несколько дней останется лишь шрам, но она не слишком в таком разбиралась, чтобы оценить, нормально ли это. Кроме того, лекарства, которые они давали лошадям, были лучшими в мире. Наверняка заживает так именно поэтому.

Она накрыла его пледом и искренне улыбнулась:

– Хорошо заживает. Уже не должно бы болеть – а ведь не болит, когда ты двигаешься?

Конечно же, он не ответил. Только посмотрел на нее, склонив голову набок.

– Ох… Болит? – Она несколько раз широко взмахнула руками, драматически кривясь. – Болит, когда движешься, да?

Он прыгнул к ней так быстро, что она едва успела моргнуть, – а он уже держал ее одной рукою за ладонь, а второй, невооруженной, прикасался. Спина, затылок, руки. От удивления она даже вскрикнуть не могла. Прикасался он кончиками пальцев, она явственно ощущала пять точек, горячих, словно извлеченные из очага угли. И впервые на лице его можно было увидеть хоть какие-то изменения. А лицо его сделалось сосредоточенным, серьезным, брови нахмурились, глаза сузились.

– Стало быть, гримасы ты строить все же умеешь.

Первоначальный страх прошел, пальцы его почти обжигали, однако ощущение не было неприятным. Едва лишь он ее отпустил, Кей’ла протянула руку и дотронулась до его груди между перекрещивающимися ремнями.

– Ты! – произнесла она настойчиво. – У тебя там что-то болит? Там, – указала на его руку, где начиналась рана.

Он ответил. Его левая рука выполнила несколько сложных жестов, после чего дотронулась до его собственной груди, рта и лба. Потом он взмахнул руками точно так же, как она – мигом ранее, но нисколько не кривясь, после чего снова уселся, где был, завернувшись в плед.

– Наверное, это значит «нет». Хорошо. Шрамы обычно стягивают кожу, и нужно тренироваться, чтобы они не мешали двигаться.

Она уселась напротив.

– У нас тут вскоре будет война, знаешь? Собственно, она уже идет, мы сражаемся с кочевниками, и, когда бы не те гостящие у нас солдаты, все было бы худо. Так говорит отец. А теперь Дер’эко, Фен’дорин и Ген’дорин поехали на юг, навстречу остальным кочевникам, а мы разбиваем здесь лагерь и ждем войну. Это значит, что Совет не надеется, что нашим колесницам удастся удержать се-кохландийцев, я права? – Она подтянула колени под подбородок и обняла их руками. – Я боюсь, знаешь? Я все время боюсь, думаю, что боялась, уже когда мы отправлялись, но не было случая о том подумать. Только позавчера, когда на нас напали, понимаешь? Я могла лишь корчиться под одеялом и плакать от страха. Если бы напали на меня, то я б упала на землю и позволила бы себя убить. Я ужасный трус… Не сумею никого защитить, никому помочь… это меня… это меня придется защищать.

Что-то горячее потекло по ее лицу, и она с удивлением поняла, что плачет. Это должно было быть не так, она лишь хотела сказать ему, что должна уже уходить, – ну и немного поболтать в конце. А теперь – вдруг, словно кто-то натер ей глаза луком, слезы капали, и она не могла уже их сдержать.

– Они разговаривают, знаешь? Разговаривают при мне о том, что люди будут сражаться и умирать, что делать, если кочевникам удастся сломить наши ряды, куда переносить раненых, где хоронить убитых… Они уже подсчитывают убитых, знаешь? А мне порой хочется бросить все на землю, выскочить из фургона и сбежать. Они говорят, что я слишком маленькая, чтобы понять такие вещи, словно нужно, чтоб тебе было не знаю сколько лет, чтобы уразуметь, что означает пробитый копьем человек. Я боюсь, боюсь кочевников, войны, смерти, а более всего боюсь, что кому-то понадобится моя помощь, а я свернусь в клубок и примусь пищать от страха. И что кто-то… Нее’ва, Эсо’бар, отец – умрет из-за меня. Знаешь? Эй, это я здесь плакса.

Потому что он тоже плакал, беззвучно, с глазами, полными печали, то и дело моргая, словно удивляясь своей реакции. Смотрел при этом на нее таким безоружным, безгранично удивленным взглядом, что, несмотря ни на что, она улыбнулась.

– Ну нет, ты тоже? Я плачу, потому что боюсь, – но ты? Я не хотела бы оказаться на месте того, кто попытается обидеть тебя, знаешь? – Она шмыгнула носом и улыбнулась шире. – Я надеюсь, что не заразила тебя трусостью.

Он перестал плакать, хотя не слишком-то понимал, что делать со слезами на щеках. Она протянула руку и вытерла их рукавом.

– Так лучше. Две плаксы, что сидят в темном фургоне, – это на одну больше, чем нужно. Хорошо, что никто нас не видит.

Кей’ла почти рассмеялась из-за своей последней мысли. Конечно, хорошо, что ее никто не видит в обществе полуголого немого мальчишки, вооруженного странными когтями, которыми он рвет людям глотки. А не то подумали бы себе что странное.

Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула, а затем улыбнулась ему одними глазами. После слез и после того, как она проговорила вслух свои страхи, сделалось легче.

– Спасибо. Хорошо с тобой разговаривается, знаешь? Но мы… мы уже на возвышенности. Дома. Это не то место, где мы повстречались. Я не знаю, должен ли ты с нами ехать… тебе окажется непросто возвращаться, пока наши будут съезжать по рампе, но, когда уже перестанут, ты должен уходить… Так мне кажется… что здесь… у тебя нет никого… Хорошо?

Он не ответил, только наклонил набок голову, словно к чему-то прислушиваясь. Внезапно вскочил, стальные когти заскрежетали, когда он несколько раз стиснул и разжал кулак.

– Что слу…

Над лагерем раскатился глубокий звон боевого колокола.

Началось.

Глава 2

Пользуясь светом луны, они отправились в путь за несколько часов до восхода солнца. В полумраке колесницы двигались равниной, словно волна темноты, идущая сквозь мир тени. Никаких огней, ламп, факелов. Кони шли рысью и, хотя такое казалось невозможным, держали строй. Кошкодур решил, что это хороший темп, животные не устанут, а на лагерь кочевников они должны выйти перед самым рассветом – и, проклятие, похоже, им не угрожало его пропустить.

Учитывая, скольких людей вел Дару Кредо, лагерь се-кохландийцев должен оказаться достаточно большим – по крайней мере с милю-полторы. И, конечно же, он будет охраняться, но у столь большой массы людей и с управлением серьезные проблемы. Даже если стражники их заметят, пока тревога дойдет до всех, пока а’кееры вскочат в седло и займут позиции, пехота уже будет атаковать главный лагерь, а колесницы – штурмовать его сердце. Потому что планы верданно выглядели несколько иначе, чем он ожидал.

В верданнской армии началось движение. В темноте Фургонщики пользовались столь популярными на Востоке металлическими, костяными или деревянными свистками, хотя сигналы, которые они применяли, были совершенно иными, чем те, какими обменивалась меекханская конница. Однако хватило серии тихих свистов, чтобы колесницы в центре начали притормаживать, а те, что по бокам, – ехать быстрее, пока весь отряд не раскинул темные фланги, словно гигантское, в полмили, чудовище. Через несколько минут абрис тот разделился на три меньшие части, и каждая из них начала удаляться от остальных.

Безумие и наглость. Или отвага и военный гений. Все зависит от того, удастся ли их план или нет.

Верданно, эти дикие, одержимые дети, ведомые горсткой стариков, намеревались напасть на лагерь се-кохландийцев колесницами.

Это значит, как он узнал вчера на совете, что они, несмотря ни на что, желали ворваться внутрь и разжечь там ад. Кочевники обставляли свои лагеря повозками, из-за которых удобней обороняться, и именно для этого и предназначалась нынче пехота Фургонщиков – она должна была ударить в повозки, захватить их и раздвинуть.

Ких Дару Кредо разбивал лагеря по-военному, что позволяло ему быстро и умело их ставить и сворачивать. Гигантский круг повозок окружал внутреннее кольцо, где на выделенных им местах стояли шатры отдельных племен и родов, а центральную позицию занимали Наездники Бури и сам Сын Войны. Все было поделено на четверти, отделявшиеся друг от друга улицами шириной в пару десятков шагов, благодаря чему конница могла свободно перемещаться внутри. Это был ключ к успеху Фургонщиков. Перекрещивающиеся в центре улицы после захвата баррикад из повозок должны были привести верданно прямо к сердцу армии кочевников.

Если, конечно, кочевники не изменили своих привычек.