Роберт Уилсон – Спин (страница 70)

– Да, было бы неплохо, – сказал я.

Он вышел из комнаты. Диана дождалась, пока он не затопает по лестнице, затем вздернула подбородок и посмотрела мне в глаза – ну, почти.

– Ты проделал долгий путь.

– Иного способа связаться не было.

– Не стоило себя утруждать. Я здорова и счастлива. Так и передай Джейсу. А заодно и Кэрол. И Эду, если ему не все равно. Не надо ко мне являться с внезапной проверкой.

– Никакая это не проверка.

– Просто заехал повидаться?

– Вообще-то, да. Что-то вроде того.

– Мы не угодили в секту. Меня никто ни к чему не принуждает.

– Я этого не говорил, Диана.

– Но ведь думал?

– Рад, что у тебя все в порядке.

– Прости. – Она отвернулась, и в глазах ее блеснули лучи заходящего солнца. – Просто я в легком недоумении. Не ожидала тебя увидеть. И я тоже рада, что у тебя все хорошо – там, на востоке. У тебя же все хорошо?

– Нет. – На меня нахлынуло безрассудство. – Я парализован. По крайней мере, так считает твой отец. Говорит, что у всего нашего поколения паралич, вызванный Спином. Что мы застряли в том моменте, когда исчезли звезды. Так и не сумели этого пережить, примириться с этим.

– Считаешь, Эд прав?

– Не исключено, что он куда правее, чем хотелось бы.

Я не собирался говорить эти слова, но с минуты на минуту вернется Саймон – банка «Маунтин дью» в руке, на лице несокрушимая улыбка, – и я упущу свой шанс. Быть может, свой последний шанс. И я сказал:

– Вот смотрю на тебя и вижу девочку на лужайке Казенного дома. Так что вполне возможно, Эд прав. У нас украли двадцать пять лет. Как не бывало.

Диана выслушала меня в полном молчании. Теплый ветерок шевельнул льняные занавески, и в комнате стало темнее. Наконец Диана сказала:

– Закрой дверь.

– Не будет ли это выглядеть странно?

– Закрой дверь, Тайлер, я не хочу, чтобы кто-то подслушал.

Я аккуратно прикрыл дверь; Диана встала, подошла ко мне, взяла меня за руки. Пальцы у нее были прохладные.

– Не время лгать друг другу. Близится конец света. Прости, что перестала звонить, но в этом доме живут четыре семьи, а телефон один на всех, и все знают, кто с кем говорит.

– И Саймон не разрешил бы.

– Напротив. Саймон смирился бы. Он мирится почти со всеми моими привычками и прихотями. Но я не хочу ему врать. Не хочу брать грех на душу. Хотя признаю, что скучаю по нашим разговорам, Тайлер. Наше общение было как спасательный круг. Когда у меня кончались деньги, когда разваливалась церковь, когда становилось одиноко без веских на то причин… Твой голос действовал на меня как переливание крови.

– Так зачем было обрывать общение?

– Потому что это измена. И тогда, и сейчас. – Она покачивала головой, словно в попытке донести до меня непростую, но важную мысль. – Паралич… Я понимаю, о чем ты. Я тоже об этом думаю. Иногда воображаю себе параллельный мир, где нет Спина, где наши жизни сложились иначе. Наши с тобой жизни, твоя и моя.

Она сделала прерывистый вдох и зарделась.

– И раз уж я не могу жить в том мире, думала я, то можно хотя бы навещать его раз в пару недель, звонить тебе, воскрешать старую дружбу, говорить о чем-то, кроме конца света.

– И ты считаешь это изменой?

– Это и есть измена. Я посвятила себя Саймону. Саймон – мой муж перед законом и перед Господом. И даже если это не самый мудрый выбор, все равно он мой, и только мой, и да, я далеко не идеальная христианка, но все же понимаю, что такое долг, что такое неколебимость, что такое посвятить себя человеку, даже если…

– Даже если что, Диана?

– Даже если больно. Не стоит так старательно жить той жизнью, которой у нас с тобой не было и нет.

– Поверь, я вовсе не хотел расстроить тебя своим приездом.

– Понимаю. Но я все же расстроилась.

– В таком случае я дольше не задержусь.

– Ты останешься на ужин. Просто из вежливости. – Она вытянула руки по швам и уставилась в пол. – Позволь кое-что сказать, пока мы еще наедине. На всякий случай. Я не разделяю всех убеждений Саймона. Положа руку на сердце, я не могу сказать, что верю в вознесение верующих после конца света. Господи, прости, но я не могу себе этого представить. Но я тем не менее верю, что миру наступит конец. Уже наступает. Всю нашу жизнь наступает. И…

– Диана…

– Нет, дай договорить. Дай исповедаться. Да, я верю, что миру наступит конец. Верю в то, что Джейсон рассказал мне много-много лет назад – как однажды утром встанет солнце, набухшее адское солнце, и через несколько дней или даже часов наше время на планете подойдет к концу. И я не хочу встретить это утро в одиночестве…

– Никто не хочет.

Разве что Молли Сиграм. Молли с пластинкой Криса Ри «На пляже» и бутылочкой таблеток для нормальной чистенькой смерти. Молли и ей подобные.

– И я не буду одинока. Я буду с Саймоном. Но признаюсь тебе, Тайлер, представляя это утро, я не вижу рядом Саймона.

Дверь распахнулась. Саймон. С пустыми руками.

– Оказывается, ужин уже на столе, – объявил он. – И пузатый кувшин чая со льдом, дабы всякий путник утолил жажду. Спускайся и присоединись к нам. Еды хватит на всех.

– Спасибо, – сказал я, – с удовольствием.

В домике жили восемь взрослых: семейство Сорли, Дэн Кондон с женой, Макайзаки и Саймон с Дианой. У Сорли было трое детей, у Макайзаков пятеро, так что всего за громадным трехногим столом в примыкающей к кухне столовой нас собралось семнадцать человек. Результатом сего собрания был приятный гомон, не стихавший, пока «дядя Дэн» не объявил, что сейчас прочтет молитву; в тот же момент все опустили головы и сложили руки на груди.

Дэн Кондон был альфа-самцом этой стаи: высокий, чернобородый, по-линкольновски некрасивый и замогильно-мрачный. Благословляя пищу, он напомнил, что накормить путника – благое дело, даже если тот явился без приглашения, аминь.

Скользя по извилистому руслу застольной беседы, я пришел к логическому умозаключению, что брат Аарон Сорли был здесь заместителем командира и, наверное, силовиком, когда дело доходило до полемики. И Тедди Макайзак, и Саймон считались с мнением Сорли, но поглядывали на Кондона, дожидаясь, пока тот вынесет финальный вердикт. Суп не пересолен? «В самый раз», – говорил Кондон. А погода в последнее время не слишком ли теплая? «Для наших мест вполне обычная, ничего удивительного», – заявлял Кондон.

Женщины говорили редко и по большей части не поднимали глаз от своих тарелок. Жена у Кондона была низенькая, толстая, с измученным лицом. У Сорли жена была огромная, ростом почти с мужа; когда кто-то отпускал комплименты в адрес варева, она широко улыбалась. Жена угрюмого сорокалетнего Макайзака выглядела лет на восемнадцать, а то и меньше. Напрямую женщины ко мне не обращались, да нас и не познакомили, так что их имена остались для меня загадкой. Диана выглядела бриллиантом среди цирконов, и это бросалось в глаза, и посему она вела себя крайне осмотрительно.

Все четыре семьи были беженцами из «Иорданского табернакля» – не самые радикальные прихожане, объяснил дядя Дэн, не те диспенсационалисты с безумными глазами, которые в прошлом году удрали в Саскачеван, но и не охладевшие к вере, подобно пастору Кобелу и его шайке примиренцев. Семьи перебрались на ранчо (принадлежавшее Кондону) подальше от городских соблазнов, чтобы дожидаться последнего звонка в монашеском уединении. Пока что, сказал дядя Дэн, все идет по плану.

Еще за столом говорили о грузовичке с подыхающим аккумулятором, о неизбежном ремонте крыши, о септике и назревающих в нем неприятностях. Когда ужин подошел к концу, я вздохнул с облегчением – как и местные детишки. И тут Кондон устремил свирепый взгляд на одну из девчонок Сорли, ибо та слишком уж явно обрадовалась.

Когда убрали посуду (на ранчо Кондона такими делами занимались женщины), Саймон объявил, что мне пора.

– Нормально доберетесь, доктор Дюпре? – спросил Кондон. – А то у нас грабят водителей чуть ли не каждую ночь.

– Ничего, закрою окна и зажму педаль газа.

– Мудрое решение.

– Если ты не против, Тайлер, – сказал Саймон, – я прокачусь с тобой до ограды. Ночи сейчас теплые, обратно прогуляюсь с удовольствием. Хоть бы и с фонариком.

Я был не против.

Все выстроились в ряд для сердечного прощания. Дети стеснительно ежились, покуда я не пожал им руки, после чего их отпустили поиграть. Когда пришла очередь Дианы, та кивнула мне и опустила глаза, а когда я предложил руку, Диана взяла ее, но на меня не взглянула.

Саймон ехал со мной уже с четверть мили – в горку, прочь от ранчо, – и ерзал на сиденье так, словно желал что-то сказать, но изо всех сил сдерживался. Я решил его не поторапливать. Ароматный вечерний воздух был относительно прохладным. По просьбе Саймона я остановился на вершине холма, у сломанной ограды и живой изгороди из фукьерии.

– Спасибо, что прокатил.

Он вышел из машины и застыл у открытой дверцы.

– Хочешь что-то сказать? – уточнил я.

Он покашлял.

– Знаешь, – наконец заговорил он, и голос его был едва ли громче ветра, – я люблю Диану не меньше, чем Господа. Признаю, звучит как богохульство, но я люблю ее именно так. Я верю, что Господь послал ее на землю, чтобы она стала мне женой; в этом ее единственное предназначение. В последнее время я думаю, что обе мои любви – это две стороны одной медали. Любовь к Диане – мой способ любить Господа. Как думаешь, Тайлер Дюпре, такое возможно?