Роберт Уилсон – Спин (страница 26)

Меня восхищала грандиозность запусков, но Джейса, по его собственному признанию, зачаровывало воплощенное в них релятивистское расхождение с земной реальностью. Эти скромные модули проводили за пределами барьера недели и даже месяцы, измеряли расстояние до удаляющейся Луны или растущее Солнца, но в нашей системе отсчета падали на Землю тем же вечером, словно зачарованные виалы, хранящие в себе куда больше содержимого, чем можно подумать на первый взгляд.

И когда сосуд откупоривали, по залам «Перигелия», словно винные пары, расползались слухи: гамма-излучение подскочило – верный признак чрезвычайного происшествия в звездных окрестностях; Солнце насытило турбулентную атмосферу Юпитера избыточным жаром, и на его поверхности появились новые полосы; Луна неторопливо отвернула от Земли рябое лицо и демонстрирует нам свою темную сторону с огромным свежим кратером.

Одним декабрьским утром Джейс провел меня через всю зону в инженерный цех, где стоял полноразмерный макет летательного аппарата, разработанного для доставки полезных грузов на Марс. Образец покоился на алюминиевой платформе в углу огромного помещения, разбитого на отсеки, а вокруг трудились мужчины и женщины в белых «тайвеках»: собирали другие прототипы или тестировали уже собранные. Какое же оно маленькое, это устройство, думал я, шишковатый черный ящик размером с собачью конуру с одним-единственным соплом; как неказисто оно смотрится в безжалостном свете ламп под высоким потолком. Но Джейс, похваляясь этим аппаратом, лучился родительской гордостью.

– По существу, в нем три составные части: ионный двигатель с рабочим телом, бортовая навигационная система и полезный груз. Основная масса приходится на двигатель. Связи никакой: аппарат не способен общаться с Землей, да в этом и нет необходимости. Программы навигации в некотором роде даже избыточны, но все оборудование совсем крохотное, не крупнее сотового телефона, питается от солнечных батарей.

На макет панелей не поставили, зато к стене был пришпилен концепт-арт полностью развернутого устройства: собачья конура превращалась в стрекозу в духе работ Пикассо.

– Ему точно хватит мощности, чтобы долететь до Марса?

– Проблема не в мощности. Ионные двигатели работают медленно, но верно. Именно то, что нам требуется: простая надежная технология без изысков. Проблема в навигации: система должна быть автономной и смекалистой. Преодолевая барьер Спина, объект набирает скорость; некоторые называют это явление темпоральным ускорением. Ярлык дурацкий, но мысль ясна: ракета-носитель ускоряется и разогревается – относительно нас, а не самой себя, – и этот дифференциал необычайно велик. Даже малейшее изменение скорости или траектории при запуске – допустим, дунул ветерок или в стартовый двигатель поступило чуть меньше топлива, чем нужно, – и мы не сможем предсказать, когда (не как, а когда!) аппарат окажется во внешнем пространстве.

– А это так важно?

– Да, важно, потому что у Марса и Земли эллиптические орбиты. Обе планеты вращаются вокруг Солнца с разной скоростью, и надежного способа рассчитать их соотносительное местоположение не существует; то есть, когда аппарат выйдет за пределы барьера, этой информации у него не будет. По сути, устройство должно просканировать густонаселенное небо, найти Марс и рассчитать траекторию полета. Для этого нужно умное и гибкое программное обеспечение, а в довесок к нему – простой и надежный приводной механизм. К счастью, у нас есть и то и другое. Это дивный агрегат, Тайлер. На вид ничего особенного, но глянь, что у него внутри – настоящее произведение искусства. Если обойдется без катастрофы, то наша машинка рано или поздно сделает то, для чего создана: благодаря собственным приборам окажется на околомарсовой орбите.

– А потом?

– А потом самая суть, – улыбнулся Джейс. – Вот, смотри.

Он извлек из муляжа макеты болтов и открыл переднюю панель. За ней находилась экранированная камера, разделенная на шестиугольные отсеки, похожие на медовые соты; в каждой ячейке хранился тупоконечный овал. Гнездо черных как смоль яиц. Джейсон вынул один контейнер из его вместилища. Предмет был столь невелик, что помещался в ладони.

– Похож на беременный газонный дротик, – заметил я.

– И ненамного сложнее устроен. Рассыплем их в марсианской атмосфере. На определенной высоте раскроются стабилизаторы, и остаток пути контейнеры будут вращаться вокруг своей оси, замедляясь и остывая. Где именно – над полюсом или экватором? Это зависит от конкретного груза. Под поверхностью планеты что-то должно попасть во влажную глину, а что-то – в толщу льда, но базовая технология одна и та же. Представь, что эти штуковины – иглы для подкожных инъекций и они поставят планете прививку жизни.

Словом «жизнь», насколько я понял, Джейс называл специально разработанные микроорганизмы, чей генетический материал сплеснили из бактерий, найденных в скалах сухих долин Антарктиды, анаэробов, способных выжить в сливном трубопроводе ядерного реактора, и одноклеточных с ледяного дна Баренцева моря, покрытого илистым песком. Основная задача этих организмов – плодиться и размножаться, кондиционировать марсианскую почву, согретую лучами стареющего Солнца, высвобождать из нее водяной пар и прочие газы. Следом на Марс отправятся высокомодифицированные штаммы сине-зеленых водорослей, простейших бактерий, способных к оксигенному фотосинтезу, а за ними – более сложные формы жизни, пригодные для среды, созданной в результате первоначальных запусков. Даже в самом лучшем случае Марс навсегда останется пустыней; вся высвобожденная вода соберется в несколько мелких соленых, нестабильных озер… но этого, пожалуй, будет достаточно. Достаточно, чтобы создать место за пределами зашитой в саван Земли, более или менее пригодное для обитания; место, где сможет закрепиться человек, проживая миллион веков за один земной год. Место, где у наших марсианских братьев (хотелось бы надеяться!) достанет времени на решение загадок, которые мы, подобно слепцам, сумели лишь нащупать.

Место, где мы создадим расу спасителей. Вернее, ее создаст эволюция, но от нашего имени.

– Трудно поверить, что мы и в самом деле способны на такое.

– Способны ли? Не советую спешить с выводами.

– И даже если взглянуть на твой проект как на попытку решения проблемы…

– Это акт телеологического отчаяния. Ты совершенно прав. Главное, не кричи об этом во все горло. Но на нашей стороне все же имеется один могучий фактор.

– Время, – предположил я.

– Нет. Время – это эффективный рычаг. Но действующее вещество – сама жизнь. То есть жизнь в целом: размножение, усложнение, эволюция. Жизнь, которая расползается по всем щелям и ведет себя совершенно непредсказуемо, лишь бы только зацепиться. Я верю в этот процесс: он надежный, он неумолимый. Спасет ли это нас? Не знаю. Но такая вероятность есть. – Он улыбнулся. – Будь ты председателем бюджетной комиссии, я говорил бы более убедительно.

Он дал мне подержать дротик, на удивление легкий, не тяжелее бейсбольного мяча Высшей лиги. Я попытался представить, как сотни таких дротиков дождем сыплются с безоблачного марсианского неба и оплодотворяют стерильную почву тем, что определит удел всего человечества. Интересно, каков он – наш удел?

И Ди нагрянул во Флориду в марте следующего года, тогда же после многомесячной ремиссии у Джейса случился рецидив.

Тем вечером у меня в гостях Джейсон неохотно, но методично описал свое состояние: кратковременная слабость, онемение рук и ног, затуманенное зрение, эпизодическое головокружение, изредка недержание. Хотя сами по себе симптомы не обрекали его на недееспособность, они стали проявляться так часто, что их уже нельзя было игнорировать.

Спектр возможных диагнозов весьма широк, сказал я, но Джейс наверняка не хуже меня знал, что проблема носит неврологический характер.

Мы оба вздохнули с облегчением, когда из множества анализов крови положительный результат дал тест на рассеянный склероз. С тех пор как десять лет назад изобрели синтетический склеростатин, у нас появилась возможность лечить эту болезнь (или хотя бы держать ее в узде). В том был один из второстепенных парадоксов Спина: по времени она совпала со множеством прорывов в области медицины, в первую очередь – в исследованиях протеомики. Да, вполне вероятно, что наше с Джейсоном поколение обречено, но мы не скончаемся от РС, болезни Паркинсона, сахарного диабета, рака легких, болезни Альцгеймера или артериосклероза. Самое последнее поколение цивилизованного мира будет, пожалуй, и самым здоровым.

Разумеется, на деле все было несколько сложнее. Около пяти процентов больных с диагнозом «рассеянный склероз» не откликались ни на склеростатин, ни на другое лечение. Клиницисты стали называть такие случаи «полирезистентным РС», отдельным заболеванием с тем же симптомокомплексом, как у рассеянного склероза.

Поначалу лечение шло своим чередом. Я прописал минимальную ежедневную дозу «Тремекса», и болезнь тут же ушла в полную ремиссию – по крайней мере, до той недели, когда явился И Ди. Тот пронесся по зоне «Перигелия» с изяществом тропического циклона, разметав по коридорам пресс-атташе и консультантов из конгресса.

И Ди работал в Вашингтоне, мы – во Флориде; И Ди руководил, мы занимались научно-техническими изысканиями; Джейс кое-как балансировал между инженерной и управленческой деятельностью. По большей части его обязанности заключались в насаждении директив руководящего комитета, но он восставал против бюрократии с таким постоянством, что ученый люд, оставив разговоры о кумовстве, начал угощать Джейса выпивкой. Беда в том, говорил Джейс, что И Ди Лоутону мало было запустить марсианский проект; он хотел контролировать каждый шаг (зачастую по политическим причинам) и время от времени отдавал контракты сомнительным подрядчикам – стараясь тем самым купить поддержку конгресса. Персонал поднимал И Ди на смех, но при встрече всякий служащий «Перигелия» рад был пожать ему руку. Кульминацией нынешнего визита стало обращение к сотрудникам и посетителям в актовом зале нашей зоны. Мы – послушно, будто школьники, но с гораздо большей охотой – расселись по местам. Как только аудитория заполнилась, Джейс взял слово, чтобы представить своего отца. Я смотрел, как он взбирается по ступенькам на сцену, как встает за кафедру; смотрел, как левая рука его вяло висит вдоль бедра; смотрел, как он поворачивается, не без труда сохраняя равновесие, и пожимает отцову руку.