Роберт Уилсон – Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (страница 785)

Что касается укрывательства, то тут Гриффит сказала, что мы можем лишь выводить преступников на чистую воду и надеяться на Министерство юстиции.

— Правоохранительным органам придется осознать, что дни, когда что угодно можно было спрятать за темным занавесом, миновали. Вас повсюду настигнет яркий свет.

Нельзя недооценивать значимость этого момента. С расцветом хакеров-активистов и появлением децентрализованных зашифрованных файлообменных сетей, предоставляющих гражданским деятелям площадку и гарантию безопасности, мы вошли в новую эру транспарентности. Но старые силы тирании пытаются подмять это движение под себя. Империя всегда наносит ответный удар.

С недавних пор правительство делегирует цензуру частному сектору. Власти сотрудничают с технологическими компаниями-«привратниками» вроде Facebook, Twitter, Google (YouTube) и другими, чтобы при помощи специальных алгоритмов скрывать информацию и блокировать страницы оппозиционной направленности. Я сам наблюдал это, когда Facebook забанил The Anti-Media, The Free Thought Project и десятки других страниц, выступавших против элит и полицейского надзора.

Такого сюжетного поворота не мог бы предвидеть даже Джордж Оруэлл — государство и частный сектор заключают альянс, чтобы контролировать информационные потоки. А поле битвы — интернет.

Этот процесс затрагивает уголовное правосудие в нескольких аспектах. Мы видим прямую угрозу транспарентности и весьма реальный риск развития сценария, при котором правоохранительные органы смогут принимать карательные меры в отношении сетевых расследователей, которых объявят распространителями дезинформации. «Сковывающий эффект» от судебных процессов против журналистов в последние годы усилился, и я предполагаю, что ситуация еще успеет ухудшиться, перед тем как улучшится.

Транспарентность должна представлять собой улицу с двусторонним движением, но вместо этого мы наблюдаем двойные стандарты. Мы живем в просматриваемой и прослушиваемой зоне, где федеральное правительство, правоохранительные органы и корпорации считают своим законным правом отслеживать каждое наше движение, читать наши личные сообщения, собирать и продавать наши данные. Однако стоит частным гражданам или правозащитным организациям потребовать прозрачности от полиции, федеральных властей и исполнительных директоров, и они упираются в глухую стену. В нашем распоряжении есть лишь несколько рычагов законного давления, как, например, право подавать запрос в Отдел обеспечения свободы распространения информации (Джон Гринвальд, хозяин сайта Black Vault[512], превратил эти запросы в настоящую форму искусства), однако закон не на нашей стороне.

Вот в такой обстановке я занимался делом Лэм. Я обнаружил заслуживающие доверия свидетельства сокрытия преступления, но полиция Лос-Анджелеса отказывалась отвечать на самые простые мои вопросы. В телефонном разговоре Гриффит предположила, что детективы могли побеседовать с преступником, а потом отпустить его и теперь не хотят касаться этой темы.

Правоохранители утверждают, что молчание необходимо для защиты личной информации об Элизе Лэм и для защиты ее семьи. Но если бы это в действительности было так, они не стали бы выкладывать запись с Элизой на YouTube — они лишь выставили девушку в неприглядном свете и предоставили миллионам людей возможность усомниться в ее психическом здоровье.

В 2017 году городской совет Лос-Анджелеса проголосовал за присуждение отелю Cecil особого статуса. Отметив положение отеля в историческом центре города и тот факт, что он является представителем «американской гостиничной индустрии начала XX века», члены совета высказались за сохранение Cecil в качестве историко-культурного памятника.

Мой обед чуть не вылетел из меня, когда я услышал эту новость. И я никогда не забуду, как встретила эту новость одна женщина. У Салли, бывшей обитательницы Cecil, сообщившей мне о сексуальном насилии, которое творили служащие отеля, не осталось никого, кроме собаки. Ее покойный второй муж был алкоголиком и любителем распускать руки, каждый день он выпивал по полгаллона виски Black Velvet (а если мог себе позволить, то и больше). Когда он наконец дошел до врача, цирроз печени у него уже вошел в последнюю стадию, а сама печень потемнела от гангрены. Это было до эпохи эвтаназии, поэтому Салли две недели смотрела, как ее любимый супруг гниет заживо, прежде чем он скончался.

— Может, он никогда и не любил меня, — задумчиво сказала она, надежно устроившись в своем кресле на колесах.

Салли необходимо замещение тазобедренного сустава, и передвигаться она может только в электрокресле. У нее редкое заболевание крови, которое должно было убить ее еще тридцать лет назад, однако она жива до сих пор. И она избавилась от семи опухолей в организме — как она утверждает, исключительно посредством потребления лечебной марихуаны.

Салли проклинает зло и людские страдания, обитающие в стенах Cecil вот уже почти столетие. Никакой реконструкцией этого не исправить. Салли мечтала увидеть, как отель сровняют с землей. А его вместо этого осыпали почестями и объявили символом Лос-Анджелеса.

Статус исторического здания означает, что Simon Baron Development, фирма, осуществляющая контроль за реконструкцией (еще один корпоративный партнер, вступивший в игру в этом столетии), может по закону запросить у города финансовые субсидии, льготы по налогу на недвижимость и другие бонусы на срок до десяти лет.

Обычно статус исторического памятника необходим для того, чтобы сохранять здание, однако в Cecil планируется именно масштабная реконструкция. Мэтт Бэйрон, глава Simon Baron Development, заявляет, что экстерьер отеля оставят в неприкосновенности, но внутри все «полностью вычистят». SBD планирует потратить сто миллионов долларов, чтобы оборудовать микроапартаменты в стиле бутик-отеля. Ожидается, что после этого Cecil превратится в крупнейший коливинг на Западном побережье.

Я воображаю, как спустя тысячу лет Cecil все так же стоит, все так же нашептывает гостям гибельные советы и плодит необъяснимые смерти. А ведь весь огромный город, в котором находится отель, был основан испанскими завоевателями-эксплуататорами, поработившими и согнавшими на принудительные работы народ тонгва из долины Сан-Габриэль, — может быть, это место и вправду проклято и обречено вечно ощущать отголоски своего ужасного прошлого.

Несмотря на то что джентрификация и изгнание бездомных за рамки закона никоим образом не помогли улучшить ситуацию в Центральном Лос-Анджелесе, корпорации все равно намеренны в него вкладываться. Такова повадка наглых американских пионеров, готовых до бесконечности эксплуатировать старые ресурсы, добывая новые богатства. Коса находит на камень, индустриализм вступает в схватку с социальным упадком, бесстрашные предприниматели отважно бросают вызов проклятому зданию и его безнадежно обиженным судьбой обитателям. И длится вечный бой демонов с капиталистами-инвесторами. Возможно, между ними и нет никакой разницы.

Меня сильно беспокоит то, что статус историко-культурного памятника в будущем осложнит изучение прошлого отеля. Но еще больше меня тревожит — не дает спокойно спать — мысль о запланированных SBD перестройках. Когда я прочитал о них, у меня отпала челюсть.

Как оказалось, реконструкция Cecil будет включать в себя постройку бассейна и бара на крыше. Да, именно так — в скором будущем люди будут выпивать и плескаться неподалеку от цистерны, где нашли тело Элизы. Разве не прекрасная идея?

Мое знакомство с делом Лэм началось с праздного любопытства и переросло в одержимость. Эта история позволила мне осознать, что я нахожусь в биполярном спектре — врач подтвердил мой диагноз, и это поможет мне лучше продумывать свое дальнейшее лечение.

Работа над книгой имела еще одно неожиданное последствие: ожили загнанные в глубину души переживания, испытанные после самоубийства тети. Джилл умерла, когда мне было за двадцать, и мы не общались близко с тех пор, как я вышел из подросткового возраста. Я взглянул на ее жизнь под новым углом, и это пробудило воспоминания детства: как они с мамой безудержно хохотали на кухне в День благодарения, как часами болтали по телефону, вспоминая свои бурные юные годы… и какой страшной потерей стал для мамы ее уход.

И конечно, мне пришлось встретиться лицом к лицу с загадкой болезни, отнявшей у Джилл волю к жизни, болезни, запустившей свои щупальца глубоко в нашу семейную историю, — и признать, что и я унаследовал одну из ее зловещих форм.

Я ни разу не плакал по Джилл, пока не сел писать эту книгу. Мама рассказала мне, что почти никто в семье не верил тете, когда та говорила о своей болезни. А еще она процитировала глубоко поразившую меня строчку из последней записки Джилл.

«Мне нигде нет места», — написала она.

Я отлично понимаю это чувство, и многие другие понимают. Мне повезло: несмотря на мои проблемы, мои отношения с семьей не только не пострадали, но и стали крепче. Мать, отец и сестра для меня — одни из главных источников поддержки.

К Джилл удача не была столь благосклонна. К концу своей жизни она почти полностью отстранилась от семьи, включая своего сына. У Элизы, судя по всему, были теплые отношения с семьей, хотя и сложные — с друзьями и знакомыми.