Роберт Уилсон – Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (страница 772)

Могу понять, почему сотрудники правоохранительных органов не хотят делиться информацией и говорить под запись. Реальность — если вспомнить судьбу коррупционных скандалов прошлого — такова, что их усилия, скорее всего, ни к чему не приведут. Полиции Лос-Анджелеса десятилетиями удавалось справляться с великолепно обоснованными обвинениями в коррупции, никого, по сути, не наказывая и ничего не меняя в системе. Перспектива суровых репрессий от правительства, правоохранительных органов и руководства корпораций отнюдь не способствует мотивации для гражданского активизма.

Перед человеком встает суровый экзистенциальный выбор: разрушить свою жизнь или сказать правду, которая, возможно, ничего не изменит?

На следующий день я встретился с одним из своих «секретных оружий», Джоном Карменом, бывшим сотрудником разведки, переквалифицировавшимся в частного детектива. Джон допрашивал Джона Хинкли-младшего, совершившего покушение на президента Рейгана. Мы встретились на парковке Barnes & Noble. Я мало спал ночью, чувствовал себя хуже некуда и, возможно, вел себя довольно несдержанно. А еще обильно потел. Кажется, ничего из этого Джона нимало не обеспокоило.

Когда я рассказал ему всю историю целиком, Джон без обиняков заявил, что улик достаточно для подачи петиции о возобновлении дела. Я засомневался. Казалось почти очевидным, что, если преступление скрывали раньше, его продолжают скрывать и сейчас. А если есть доказательства этого укрывательства, то что мешает совершить еще одно преступление, чтобы скрыть и их тоже?

Джон, ветеран коррупционных разбирательств, полагал, что из-за дела Элизы сотрудники полиции Лос-Анджелеса отправятся в тюрьму. По его оценке, их действия выходили далеко за рамки грубой халатности, это был уже преступный сговор. И выход у меня был один: письмо генеральному прокурору штата Калифорния.

«О господи», — подумал я. И настроение мое, подпитанное стрессом, страхом и свежей дозой кортизола, резко ухудшилось.

ГЛАВА 22

НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО И БОМБА

Посреди расследовательской суеты у меня случилось обострение депрессии. Перепады настроения сделались более хаотичными и изматывающими. Иногда по утрам я выскакивал из постели, как чертик из табакерки, а иногда лежал под одеялом до вечера.

На то, чтобы записаться к психиатру, у меня ушел месяц. В кабинет к нему я входил, уже прочитав все новые статьи о биполярных и аффективных расстройствах, какие только смог найти в сети, и не без оснований уверившись, что я «в спектре». В конце концов, биполярное расстройство было у моей тети, а генетическая предрасположенность является для этого заболевания одним из главнейших индикаторов.

Я понимал, что не такая уж это и новость и что антидепрессанты, которые я принимал пятнадцать лет, в чем-то помогали, но при этом могли маскировать большую часть самых явных симптомов гипомании.

Также я понимал, что долгие-долгие годы бессознательно проецировал свои гипоманиакальные эпизоды на социальную жизнь и творчество. Вечеринки до утра, на которых я внезапно превращался в гения экстравертности и держал аудиторию, как звезда экрана; ночные рабочие «запои», когда я писал рассказы или обрабатывал видео, пока первые лучи рассвета не начинали пробиваться сквозь занавески. Это была оборотная сторона всесокрушающей депрессии, которая иногда превращала меня в инвалида, еле способного положить себе еды на тарелку.

Твоя мания выписывает чек, который твоя депрессия не может обналичить. Обещания, проекты… цели. Ты просыпаешься утром и проверяешь, на месте ли ты, — как проверяют, на месте ли ключи. Прокручиваешь в голове, что ты делал прошлой ночью, — словно покручиваешь историю в банковском приложении, мучаясь вопросом: кто этот самозванец, что бегает по городу и притворяется тобой? Кто этот жулик, выписывающий негодные чеки?

— Я совершенно уверен, что у меня биполярное расстройство, — сказал я доктору, садясь в кресло.

— Весьма возможно, что так и есть, — ответил он.

— Так вы знали?

— Да, подозревал.

Так что же ты мне ничего не сказал, жаба мерзкая?

Я рассказал врачу о перепадах настроения, гипоманиакальных эпизодах и депрессии. Признался, что до сих пор не уверен, что у меня полноценная мания.

— В мире не найдется двух людей с абсолютно одинаковыми симптомами биполярного расстройства. Оно искусно камуфлируется под личностные и поведенческие особенности. Впрочем, маниакальные и особенно гипоманиакальные эпизоды идентифицировать довольно легко.

— Я не знал, что между гипоманией и манией есть разница.

— Мания проявляет себя жестче. Люди с манией обычно оказываются в больнице. Гипоманию люди часто оценивают как приятное состояние. Но как правило, за ней следует депрессивный эпизод.

Док объяснил мне, что многие ученые сегодня считают, что биполярное расстройство обладает широким спектром, включающим по меньшей мере пять разных типов — а не два. Поскольку огромное множество различных симптомов способны пересекаться и влиять друг на друга, биполярный спектр может включать в себя пограничное расстройство личности, депрессивный невроз, определенные аффективные расстройства, циклотимическое расстройство, «смешанные состояния», СДВГ и даже злоупотребление психоактивными веществами.

И дело здесь, как утверждают Эндрю Соломон и многие другие современные медики, не только в балансе химических веществ. Депрессия может являться результатом «социально-эмоционального загрязнения» и событий-триггеров. Стивен Хиншоу в книге «Клеймо позора» (The Mark of Shame) пишет, что ментальная патология находится на пересечении личного и общественного. Комбинированный психосоциальный триггер может даже изменить структуру мозга. Новые медицинские исследования, пишет Соломон, показывают, что депрессия меняет структуру и биохимию мозга. Это создает досадную ситуацию, когда «синдром и симптом сливаются воедино», и трудно определить, «когда депрессия служит триггером внешних событий, а когда внешние события служат триггером депрессии».

В итоге, заявляет Соломон, «невозможно провести четкую линию между эксцентричным характером человека и подлинным безумием».

Я на собственной шкуре испытал это смешение — амбивалентность не делает болезнь сколь-нибудь более выносимой. Неважно, откуда явился морок депрессии — обрушиваясь на тебя, он лишает тебя способности к сопротивлению и причиняет нестерпимые муки. В своей легендарной книге «Беспокойный ум» (An Unquiet Mind: A Memoir of Moods and Madness)[502] Кей Джеймисон рассказывает о своей борьбе с биполярным расстройством (хотя она придерживается старого термина «маниакально-депрессивный психоз»).

Она описывает свою одержимость смертью и ощущение постоянно рассыпающейся реальности. Состояние Джеймисон стало настолько катастрофическим, что она хотела покончить с собой — статистика показывает, что подобное не редкость среди людей с биполярным расстройством. Перед попыткой суицида она оставила записку, в которой говорилось: «В моем теле больше невозможно жить… В зеркале я вижу незнакомое существо, с которым я почему-то должна делить свою жизнь».

После этого она заключила с психиатром и членами семьи договор, предоставляющий им полномочия госпитализировать ее и лечить при помощи электросудорожной терапии, если она проваливалась в тяжелую депрессию. Соглашение позволяло применять эти меры помимо воли пациентки. В конце концов Джеймисон заставила себя принимать литий. «…Выбор был… — пишет она, — между здоровьем и безумием, между жизнью и смертью. Мании случались все чаще, становились все более смешанными. То есть эйфорические эпизоды, которые я называла „светлыми маниями“, все чаще перекрывались тревожными депрессиями. А депрессии становились только хуже. Мысли о самоубийстве преследовали меня постоянно»[503].

Иногда в галлюцинациях Джеймисон видела, как все растения мира медленно разлагаются и кричат, умирая. Описания ее смешанных состояний особенно интересны и важны с учетом вопроса, который я поднимал ранее: могла ли Элиза находиться в смешанном состоянии в ту ночь, когда исчезла?

В Cecil мне довелось испытать умеренный приступ смешанного состояния, и этого мне хватило, чтобы осознать его ужасающий потенциал. Проще говоря, комбинация тяжелой депрессии и мании с галлюцинациями — непреодолимое, мучительное состояние.

Однако, несмотря на вездесущность таких душевных болезней, как депрессия, которая медленно приближается к званию самого распространенного и деструктивного недуга на планете, общество до сих пор отвергает людей, живущих с подобными заболеваниями, или как минимум изгоняет их на периферию, и они не могут полноценно заявить о себе как о социальной группе, опасаясь стигматизации.

Как такое возможно? Почему Элиза писала, что чувствует, как окружающие отстраняются от нее, словно ее жизнь «состоит из депрессии целиком и полностью»? Почему Элиза была так уверена, что самые близкие ее друзья не только не способны понять ее болезнь, но стараются держаться от нее как можно дальше? Есть ли какой-то психологический принцип, объясняющий, почему люди так часто обходятся с друзьями, страдающими нарушениями психики, иначе, чем с друзьями с физическими недугами?

Теория управления страхом смерти, о которой пишет Стивен Хиншоу, появилась достаточно недавно. Опираясь на эволюционную психологию, он утверждает, что большая часть социальных поведенческих паттернов человека исходит из глубинной экзистенциальной боязни собственной смертности. Инстинктивный страх заставляет людей реагировать, иногда бессознательно, стигматизируя внешние группы, угрожающие их социальному статусу.