Роберт Уилсон – Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (страница 705)
Посреди ночи вернулись репортеры. Пронюхали о предстоящей публикации в таблоиде. К утру вся улица была полностью забита. И на этот раз вели себя они гораздо наглее. Прежние правила больше не действовали. Журналисты толпились прямо у дверей, вызывая свою жертву:
– Мишель, да ладно вам! Поговорите с нами! Нам нужны ваши комментарии! Мишель!..
Возле дома стояла патрульная машина, однако полицейский и не думал вмешиваться. После рассвета в почтовую щель сунули экземпляр «Геральд». Мишель взглянул на фотографию на первой странице и принялся за статью. Аресты, парочка в Нью-Мексико, горькие слова Селии. Да он совершенно не знает эту женщину. Ее тело – да. Но не более.
Кантор вернулся в понедельник поздним утром. Репортеры при его появлении словно взбесились. Вид у адвоката был еще более мрачный, чем накануне, и он начал говорить, не успел Мишель ему даже кофе предложить:
– Как и ожидалось, судья отложил слушание об освобождении под залог. Что, пожалуй, и к лучшему. В ближайшем будущем вам точно не захочется показываться в зале суда. Он меня только что хорошо так нагнул, и вы явно вывели его из себя.
– И?
– Думаю, настало время говорить о признании.
– Что-что? Ни за что!
– Я обязан по меньшей мере обсудить это с вами.
Мишель мрачно кивнул.
– Итак, что мы в таком случае имеем. Всем, у кого еще есть мозги, абсолютно ясно, что с обвинением перегнули. Доказать умышленное убийство Кристофером Иден Перри практически невозможно. Думаю, нам удастся свести к непреднамеренному. При хорошем поведении он пробудет за решеткой пять-шесть лет.
– По-другому никак?
– Почему же. По-другому мы предстаем перед судом. Однако можно с уверенностью предположить, что ни Джек, ни Ханна своих показаний не изменят. Также нам известно, что отец Ханны утверждает, что парень не покидал его дома, и он может подтвердить свои слова записью камер наблюдения. Результаты экспертизы убедительны и свидетельствуют против нас. Несомненно, последуют и другие. Пока даже не знаю, как скажется на деле ваш роман с Элис Хилл, но очень сомневаюсь, что нам на пользу. Мишель, я очень хороший адвокат, но я не отобьюсь от такого.
– Могу я задать вам один вопрос?
Кантор с несчастным видом кивнул. Он знал, что сейчас последует.
– Вы считаете моего сына виновным?
– Я не вижу смысла в теоретизировании на эту тему.
– Пожалуйста. Не для прессы.
Адвокат без всякого выражения воззрился на Мишеля. Что-то было у него на уме, что он почему-то не решался сказать. Мишелю тут же вспомнилась заминка Кристофера в тюрьме, когда он спросил сына, виновен ли он в чем-нибудь. Та доля секунды, что растянулась на целую вечность.
– Моя работа заключается в обеспечении наиболее оптимальной защиты вашего сына с учетом всех имеющихся свидетельств.
– Значит, вы не хотите отвечать.
– Думаю, я как раз и ответил. Вы просто не услышали.
Через час после ухода Кантора появилась София. Мишель собирался проигнорировать звонок в прихожей, однако увидел плавающее перед дверными окошками облако черных волос, перепутать которое ни с чем другим было нельзя. Ее объятья были дежурными, выражение лица суровым. Она прочитала статью.
– Мы одни? – спросила женщина, с подозрением оглядываясь по сторонам.
– Не волнуйся. Я расстался с ней.
– Нам нужно поговорить.
– Тебя Дэвид прислал?
– Он сказал мне, что ты в ужасном состоянии.
Мишель внимательно посмотрел на Софию, и она подтвердила, что они с Дэвидом снова встречаются.
– Это создает какие-то сложности? – поинтересовалась женщина.
– Нет. Буду только рад, если кто-нибудь найдет счастье посреди всего этого. Так… он считает Кристофера виновным?
– Этого он никогда не говорил. Но сомнения у него есть. И большие. Ему кажется, что-то разрывает Кристофера изнутри.
– Девушка, которую он любит, убита, и в этом ложно обвиняют его.
– Это отнюдь не все, Мишель.
– Кантор так сказал?
– Он выразился еще короче.
– Только не говори мне, что и ты считаешь, будто Кристофер сделал это!
– Считаю ли я, что мой младший кузен умышленно причинил кому-то вред? Убил девушку? Разумеется, нет. Это безумие. Но он любил ее, а влюбленные порой теряют голову. Поверь мне. Я ношу перцовый баллончик вовсе не из-за незнакомцев.
– У меня язык не поворачивается сказать сыну, чтобы он признал вину.
– Значит, не испытываешь сомнений? И мысли не допускаешь, что на мгновение он помешался?
– Я не знаю, – помолчав, выдавил Мишель.
– А я знала про нее, – сменила вдруг тему София. – Знала про ваши отношения.
– Вот как?
– Мишель! Мой дорогой! Да она нацелилась на тебя, как только увидела.
– Нет, все не так.
– Я тебя умоляю! Я же видела. И как она смотрит на тебя. И как ест ланч одна. Да какая женщина приходит в ресторан без компании? Мы остаемся дома, достаем из холодильника йогурт, плачем.
– Выходит, я вел себя как дурак.
– Потому что ты был одинок. После смерти Марьям ты ото всех отгородился. И стал уязвимым. И потому стал легкой добычей для женщины вроде нее. Которые всегда с прической.
– Ты ошибаешься в ней.
– И где же я ошибаюсь? В той части, где она изменяла своему мужу? Где назвала свою падчерицу пособницей убийцы? А может, я ошибаюсь в ее уголовном прошлом, что описано в газете? Неужто это фейковые новости? – София глубоко вздохнула. – Ах, Мишель, да ты в упор ничего не видел. Особенно собственного сына. Так увлекся своей куколкой, что позволил Кристоферу слететь с катушек. Может, он знал – не задумывался об этом?
Мужчина закрыл глаза и откинулся головой на спинку дивана.
– Я согрешил. Я знаю.
– Согрешил? Я тебя умоляю, давай без этого пафоса. Мы же в Америке. Здесь нет греха. Ты облажался. – Только выпалив всю тираду, она перевела дыхание. – Послушай меня. Твой сын в тюрьме. Тебе предстоит принять важное решение. Хватит думать о сделанном. Думай о том, как тебе поступить.
Телефон Софии дал знать о входящем сообщении.
– Ладно. Мне надо на работу. На этой неделе я у Антонелли. – Она горько рассмеялась, поймав удивленный взгляд Мишеля. – Что? На помощь от тебя мне как будто рассчитывать не приходится.
И с этим женщина ушла, без объятий и поцелуев на прощание, прихватив с собой жалость, оставив лишь гнев.
Горячая вода все лилась и лилась. В ее-то доме после пяти минут душа только и можно было довольствоваться, что хлюпающей лужей под ногами. У Патрика же запас воды казался беспредельным. Да у него запасы много чего казались беспредельными. Денег. Терпения. Слов. Печали. И в плане выпитого алкоголя он тоже был как бездонная бочка. Но вот срок его определенно пределы имел. Долго с такими возлияниями ему точно не протянуть.
Она провела с ним все выходные. Ладно, большую их часть, если быть совсем точным. Но сейчас настало утро понедельника, так что пришла пора покидать Никогданию, где они пребывали все это время. В пятницу Даниэль позволила себе напиться. Что было против ее обыкновения. Уж чего-чего, а пьяного дерьма в жизни ей хватило. Но внезапно ей показалось правильным накачаться под завязку. А даже если она и совершала ошибку, то теперь-то могла себе их позволить. Так что она удобно устроилась на широком диване Патрика и принялась слушать его нескончаемый поток слов. Он говорил о родном городе. О семье Пэрришей и ресторане Махуна. Своей дочери. Почему школа называется Уолдовской. Слушая его, Даниэль не переставала думать: «У этого человека было все, что только душа пожелает, а его накрыло худшим дерьмом, какое только можно представить». И он профукал надвигающуюся угрозу. Потому что утратил бдительность. Дал слабину, когда должен был проявить жесткость, – за что и поплатился. Патрик сообщил, что в понедельник должен ехать в реабилитационный центр, да только Даниэль очень сомневалась, что он поедет. Даже если его и затащат туда силком, больше недели ему там не продержаться. Путь его лежал вовсе не в Вермонт, и ничего хорошего его не ждало. Она постаралась запомнить это на случай, если он предложит ей присоединиться.
Пока же, однако, именно с Патриком ей и нужно было оставаться. Он разбирался в вещах, которые ей требовалось знать, – например, как действуют здешние полиция и суд. Каждая проведенная в Эмерсоне секунда все более убеждала Даниэль, что ею манипулируют. Этот хрупкий мальчик не убивал ее дочь. Преступление было делом рук Джека Пэрриша, с его «хот-хэтчем», с его ухмылочкой. Но данный факт утаивали – то ли по причине коррупции, то ли из безразличия, то ли просто из стремления поскорее разделаться с проблемой.
Однако было и еще кое-что. Нечто более зыбкое, но в то же время, пожалуй, и более важное. Патрик знал о боли. Не утраты, но этого мучительного, дразнящего «присутствия». Для него дочь не была мертвой. Каким-то образом он сохранял ей жизнь. Она по-прежнему разговаривала с ним. Даже если это и терзало его, все равно помогало держаться на ногах. Даниэль понимала, что, стоит ей задуматься о подобном феномене покрепче или же обсудить его с кем-то обладающим хотя бы толикой здравого смысла, все безумие этой идеи станет ей очевидным. Как-никак, Патрик был безудержным алкоголиком, да и наверняка среди ярлыков на его дорогих костюмах имелся и один с клеймом «конченый». Но пока она остается с ним – и только с ним, – ужасную реальность смерти ее дочери может сменить возможность, что ей вовсе не обязательно исчезать полностью. Поэтому-то Даниэль и оставалась с Патриком.