Роберт Шиллер – Нарративная экономика. Новая наука о влиянии вирусных историй на экономические события (страница 39)
Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы привести его в чувство? Я не могу обсуждать эту ситуацию с родными или знакомыми. Мне обещали скоро хорошую работу. Если я получу ее, я думаю, что просто буду содержать на эти деньги детей. А он пусть обходится своими силами. Как вы считаете, принесет ли это пользу?
Пожалуйста, примите меня в свою компанию и поделитесь советом.
Люси Эмблер» (26).
Одной из «сестер» пришлось напомнить Люси, что в проблемах ее мужа виноват не он сам:
«Дорогая Люси Эмблер! Твое письмо о безответственном муже не могло оставить меня равнодушной. Я замужем за человеком, который во многих отношениях похож на твоего мужа, и я думаю, что нам есть, за что быть им благодарными. Ты говоришь, что он хороший человек и славный малый. Но стоит ли винить его, если он, как и миллионы других, остался без средств к существованию? Если до случившегося год назад у него была стабильная работа и он заботился о своей семье, имеет ли кто-нибудь право смотреть на вас свысока, если вы сегодня живете в нужде? Не кажется ли тебе, что в действительности ты недовольна нынешними экономическими условиями, а не своим мужем?.. Катарина» (27).
Мы можем представить себе, как выглядят разговоры между мужем и женой о крупных расходах, если они вообще говорят на эту тему. О чувствах обиды, предательстве и беспомощности будет трудно говорить не только Люси Эмблер и ее мужу, но и многим другим парам, которые опасаются, что могут оказаться в такой же ситуации. Легко себе представить, что разговоры о дорогих покупках могли оказаться просто запретной темой, как и сами покупки.
В условиях, когда подобные истории слышны на каждом углу, а безработица принимает все более долгосрочный характер, на любого работодателя, предлагающего работу временно уволенному работнику, будут смотреть как на своего рода героя. Но существует и встречная тенденция, когда работодатель опасается нанять обладателей «слабых способностей к зарабатыванию денег» и т. п. Как сказал в 1936 году руководитель Совета по оказанию чрезвычайной помощи Пенсильвании:
«Другим важным фактором в связи с ситуацией с безработицей, на которую в основном и ориентированы программы поддержки, является тот факт, что многие мужчины и женщины, которых в докризисные дни просто “морально поддерживали” их работодатели из сентиментальности или по каким-то другим причинам, никогда не вернутся на прежнюю работу» (28).
Работодатели должны найти баланс между моральным состоянием и производительностью труда. Как выяснил Трумэн Бьюли в результате своего интервьюирования работодателей во время рецессии 1990-х годов:
«Менеджеры были обеспокоены моральным состоянием в основном из-за его влияния на общую производительность. По их словам, в условиях упаднических настроений рабочие отвлекают друг друга жалобами на жизнь, а высокий моральный дух заставляет работников с большей готовностью брать на себя дополнительные функции, оставаться допоздна, чтобы завершить работу, подбадривать товарищей и помогать друг другу, вносить предложения по улучшению, а также хорошо отзываться о компании за ее пределами» (29).
Можно с уверенностью сказать, что в трудные времена работодатели особенно обеспокоены моральным состоянием работников. Зачастую они стараются поднять моральный дух своих сотрудников, давая им возможность почувствовать себя успешными, реализуя политику недифференцированной оплаты труда, выплачивая равную заработную плату как высокоэффективным сотрудникам, так и менее эффективным (30). Кроме того, работодатели часто продолжают нанимать слабых сотрудников по сентиментальным причинам.
Но есть и темная сторона этой истории. В наихудшие дни Великой депрессии у работодателей появился благовидный предлог избавиться от более слабых сотрудников, не создавая при этом предпосылок для появления историй о своей бесчеловечности. После улучшения ситуации они вряд ли вернут слабых сотрудников. И это может обернуться для временно уволенных длительной безработицей.
Скромная мода: синие джинсы и пазлы
Синяя джинсовая ткань, считавшаяся ранее пригодной только для рабочей одежды, с наступлением Великой депрессии стала постепенно входить в моду, хотя и до этого некоторые знаменитости уже пытались сделать ее атрибутом моды. Например, Джеймс Д. Уильямс, губернатор штата Индиана в 1877–1880 годах, получил прозвище «Билл в синих джинсах» из-за того, что постоянно ходил только в них – даже на официальные мероприятия. По словам одного журналиста, для Уильямса грубая синяя ткань была «символом равенства и демократии» (31). Но только в 1930-х годах этот материал приобрел настоящую популярность. В 1934 году компания Levi Strauss создала первые синие джинсы для женщин, назвав их Lady Levi’s (32). Затем, в 1936 году, Levi Strauss впервые разместила свой логотип на заднем кармане синих джинсов. В 1930-х годах журнал
На протяжении уже нескольких десятилетий мы можем наблюдать разного рода ассоциативную связь синих джинсов с различными культурами. В 1920-х и 1930-х годах – с шиком бедности, ковбойскими историями и ранчо. Начиная с 1940-х годов синие джинсы стали ассоциироваться с совершенно разными культурами, сначала с «клепальщицей Рози» во время Второй мировой войны, затем со старшими классами, юношеским бунтом и эмансипацией женщин (34). Мода на синие джинсы по-настоящему развернулась в 1950-х годах (35) и вышла на новый уровень благодаря популярному фильму 1955 года «Бунтарь без причины» и красавцу-звезде Джеймсу Дину, который погиб в возрасте двадцати четырех лет, за месяц до выхода фильма на экраны, когда несся очертя голову на своей спортивной машине. Его смерть стала идеальной, хотя и страшной, рекламой для фильма. Некоторые фанаты фильма доходили до крайности: например, Дуглас Гудолл, водитель почтового грузовика в Лондоне, не только носил синие джинсы, но и к 1958 году посмотрел фильм 400 раз и на законных основаниях сменил свои имя и фамилию на Джеймс Дин (36). К тому времени синие джинсы уже потеряли связь с симпатией к бедности и, возможно, утратили статус экономического нарратива. Тем не менее повсеместное распространение синих джинсов (благодаря их дешевизне, практичности, долговечности и модным решениям) позволяет и по сей день не утихать эпидемии.
С шиком бедности также было связано увлечение пазлами. Чтобы занять себя тихим домашним вечером, некоторые люди стали по пути с работы домой вместе с вечерней газетой покупать в киосках дешевые картонные пазлы (альтернативный вариант более дорогим традиционным деревянным). И вдруг пазлы стали продавать повсюду, а люди – задаваться вопросом: «Что за психологическая странность скрывается в человеческом мозгу, просыпающаяся при шуме высыпающихся из картонной коробки разрозненных кусочков какого-то материала?» (37)
Велосипеды, синие джинсы и картонные пазлы могут быть не чем иным, как логичной, рациональной реакцией на плохие экономические условия во времена Великой депрессии. Они были недорогими.
Но энтузиазм по поводу этих продуктов, повальное увлечение ими предполагают, что эти нарративы позволяют объяснить, почему люди перестали покупать дорогие потребительские товары во время Великой депрессии, а в целом затяжной характер и серьезность последствий кризиса. Возможно, в 1920-х годах люди никогда бы не поехали на работу на велосипеде не потому, что они были богатыми, а потому, что это просто выглядело бы странным. Только после того, как кто-то услышал нарратив, описывающий других, которые ездили на работу на велосипеде или по вечерам дома собирали пазлы, человек чувствовал себя комфортно, делая то же самое. И в этом случае он мог делать это на протяжении многих лет, снижая активность на рынке более дорогих видов транспорта и развлечений. Тем самым фактически замедляя выход экономики из кризиса. Точно также, если постройка красивого нового дома считается дурным тоном и вызывает сильное негодование у окружающих, то это довольно веская причина, чтобы его не строить. И это объясняет, почему во время Великой депрессии жилищное строительство практически сошло на нет.
Мы видим здесь, что экономическая динамика – изменение спроса на товары и услуги во времени – зависит от едва уловимых изменений в нарративах. Во время Великой депрессии люди начали выходить за рамки шика бедности, возможно, из-за изменения нарративов о том, что подразумевает очевидная бедность людей. Как писала
«Это был уже другой поворот. Теперь уже не модно изображать бедность. Если кто-то потерял деньги на неразумных спекуляциях или вложениях в акции, у него было достаточно времени, чтобы оправиться от мирового потрясения. И если он до сих пор заявляет о своей бедности – ну, значит, возможно, у него ничего и не было!» (38)
Какие мы можем сделать выводы? Небольшое восстановление экономики, начавшееся в нижней точке Великой депрессии в 1933 году, произошло, по крайней мере, отчасти из-за роста потребительских расходов, потому что бедность перестала быть шиком! Все эти нарративы подразумевают, что причины и следствия Великой депрессии выходят за рамки простого объяснения экономистов о множественных циклах расходов и влиянии процентных ставок на рациональное инвестиционное поведение.