Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 9)

Глаза у него блестели, лицо, шея раскраснелись от натуги, пот выступил на лопатках. Работа в три весла дала себя знать: лодка снова начала настигать зверя. Уже отчетливо виднелась большая голова, прижатые уши, глаза, нос. Зверь был матерый. Он косил глазом, то и дело поднимая верхнюю губу и обнажая желтоватые, в палец, клыки.

Роман знал, всади он сейчас пулю в широкий звериный затылок, медведь камнем уйдет под воду. Тогда — прощай добыча! Весь план заключался в том, чтобы преследовать зверя до берега, а там, когда он станет выбираться из воды, положить его метким выстрелом. Сделать это он должен был на полном ходу, поднявшись в лодке в рост, и так, чтобы все подивились. Роман не раз стрелял таким образом не только медведей, но и оленей и был уверен в себе.

Роман скинул курок с предохранителя. Вынул из чехла и положил рядом с собой ружье и Дабагир: может, и его старая берданка потребуется.

Приотставшие на резиновых лодках Буслаев и Молчанов, заметив, что Ермолов преследует зверя, из всех сил стремились его догнать. Буслаев сожалел, что не может принять участия в медвежьей охоте; да и остальным хотелось посмотреть. Пока бат шел вслед за зверем поперек реки, резиновые лодки смогли придвинуться ближе.

Медведь коснулся лапами косы и зашлепал по отмели, поднимая вокруг себя каскады брызг.

— Стреляй! Чего смотришь! — крикнул Скробов.

Грянул выстрел. Роман выцеливал медведя между лопаток, но во время выстрела лодка коснулась днищем косы и ее качнуло. Случается же такое! Зверь был только ранен.

Ошалевший от страха и боли медведь развернулся и с такой же стремительностью, с какой уходил, бросился на преследователей. В этот ответственный момент у Романа произошел перекос патрона в карабине. Но он не растерялся, выскочил на отмель и, напрягая все силы, столкнул засевший бат, да так энергично, что зачерпнул бортом воду.

— Толкай на середину! — крикнул он Дабагиру и сам уперся веслом. Бат сошел с мели. Его уже подхватило течение. Галя и старик гребли изо всех сил. Но было уже поздно.

Медведь догнал лодку и положил на ее нос когтистую, пудовую лапу. Вот тут, вблизи, Роман, да и остальные могли по-настоящему рассмотреть, насколько зверь был велик и могуч. К чести Гали, надо сказать, что она вела себя, как дочь охотника-таежника — не вскрикнула, не заохала, не бросила весла, только побледнела. Но что говорить о ней, когда даже старик Дабагир из смуглого стал пепельно-серым, а Роман, закинув за плечо карабин, подхватил Галю и бросился с ней в воду, оставив старого негидальца с глазу на глаз с рассвирепевшим медведем.

С тяжелой ношей Роман сразу с головой ушел под воду и не слышал, как выстрелил Дабагир, не видел, как медведь стал заваливаться набок, последним конвульсивным взмахом лапы выломав кусок борта.

Когда Роман всплыл и, отфыркиваясь, осмотрелся, на поверхности реки плыли перевернутый бат, весла, мешки и старик Дабагир, судорожно уцепившийся за лодку. Старик всю жизнь провел на реке, но никогда не купался, не умел плавать и теперь был перепутан едва ли не больше, чем в момент, когда медведь лез в лодку. Зверя не было видно.

Галя, вынырнувшая вместе с Романом, сердито оттолкнула его руку. Она умела плавать и не нуждалась в помощи.

— Греби! Догоняй вещи! — закричал Молчанов и приналег на весла.

Авдеев и Буслаев подогнали свою лодку к опрокинутому бату, втащили мокрого Дабагира. Старик так и не выпустил из руки берданки.

Галя и Роман от помощи отказались, выплыли на берег сами. Вещи были выловлены почти все. Наиболее ценное ради предосторожности всегда привязывали к лодкам. Молчанов и Скробов поймали плывущий бат и подтащили его к косе.

Тут же стали разжигать костер. Мокрые пловцы уже лязгали от холода зубами.

— Где же твой медведь? — допытывался у Дабагира Скробов. — Ты его убил или он со страху утонул?

— Однако, убил. Стрелял прямо голова. Потом он тонул.

— Эх, жаль, — вздохнул Молчанов. — А мы-то собрались поесть пельменей. Жаль!

Роман с ненавистью глянул на него, но промолчал, а Галя обиделась.

— Медведя жалеете, а нас нет. Отец ведь совсем не умеет плавать. Конечно, со стороны смешно, а попробовали бы сами. Вода ледяная.

Она дрожала, посиневшие губы почти не повиновались. Мокрая кофточка и шаровары плотно облепили ее стройную фигуру. Роман не мог отвести от нее глаз.

Но он первый повернулся к ней спиной.

Сушка вещей и ремонт бата заняли два дня. Ермолов и Авдеев выходили на лодке, ощупывали дно шестами, надеясь найти медведя, но напрасно. То ли его отнесло водой, то ли они не могли правильно отыскать место, только надежда на пельмени была утрачена.

Вечерело, когда Буслаев с Авдеевым отправились на солонец. Ермолов, узнав, что охоты не будет, идти отказался; Чего интересного смотреть на зверя? Бить — другое дело. Скробову не хотелось лазить по мари, к тому же возвращаться придется затемно. Буслаев не стал их уговаривать. Чем меньше людей, тем спокойнее — лучше наблюдать за сохатыми.

Разрозненные лосиные следы вывели их на торную тропу. С каждым километром она становилась шире; в нее, как в лесную речку ручьи, впадали тропки с разных сторон. Наконец, лес стал редеть, и впереди открылась поляна, сплошь изрытая, черная, без всякого следа травяной растительности. Здесь они увидели двух лосей. Буслаев замер на месте и сделал знак рукой Авдееву, но было уже поздно: звери заметили людей и мгновенно скрылись.

— Пускай бегут, до ночи далеко — другие появятся, — сказал Авдеев и направился к солонцу.

Солонец. Маленький, едва заметный ключик пробивается из-под земли на поверхность. Ничего примечательного, течь бы ему и течь, но звери нашли в нем полезное для себя — выходы растворенной калийной соли. Берега ключика буквально снесены на площади около гектара. Деревья с обнаженными корнями повалены ветром, избиты копытами. Уцелевшие березки и лиственницы росли только по краям солонца, но и их ожидала та же участь — будут повалены, растоптаны.

— Много же земли съели здесь сохатые, — изумлялся Буслаев, фотографируя солонец. — Сотни тонн!

— Еще невелик солонец. Бывают поболе. В молодости встречал, — заметил Авдеев. — Правда, тогда зверя не столько было. Да чего далеко ходить: перед войной, бывало, поднимешься на Каргаки — есть такая сопка между Чукчагирским и Эворонским озерами, — так сохатых на мари, не поверишь, штук до сорока иной раз насчитаешь. А теперь, говорят, и там мало стало. Экспедиции ходят, постреливают, да и охотники с Кондона наезжают, рыбаки, тот убьет, другой… Ну, да что там, — махнул он рукой. — К тому идет, что крупному зверю на земле скоро не жить. Разве только приручат его.

— Лось привыкает к человеку хорошо, — согласился Буслаев.

— Зверь добрый, неприхотливый. В_любом месте пройдет, где ни на лошади, ни на оленях. И корма ему заготовлять не надо. Была бы тайга. Эх ты, глянь-ка, — и Авдеев указал на след громадного быка, оттиснувшего свои копыта на глине. — Вот это бычок! Полтонны потянет. Грузный зверь, а по такому болоту бредет, где человеку не пройти.

Они нашли место посуше, настелили веток и присели. С западной стороны к солонцу подступала марь, хорошо просматриваемая на километры. В свете угасающего дня она казалась привольной равниной, лишь кое-где утыканной небольшими чахлыми лиственницами. По соседству с темной глухой тайгой открытые пространства ласкали глаз. Но Буслаев знал, что это самая трудная для освоения земля. «Богом проклятая», — так назвал ее как-то Авдеев. И это верно.

Мари не успевают оттаивать за короткое северное лето на всю глубину и заболачиваются, покрываются толстым слоем мха, осокой, вереском. Нет ничего труднее, как идти по мари летом. Только сохатые да северные олени чувствуют себя на ней сходно.

Комары и мошка нащупали людей, с тонким гудением закружились над ними. Буслаев достал из кармана флакончик с отпугивающей гнус жидкостью, натерся сам и протянул Авдееву.

— Не хотел мазаться, да иначе не вытерпеть, — сказал он. — По такому запаху зверь нас издали учует, если подойдет с подветренной стороны.

— Ничего, зато сидеть спокойно будем. То на то и получится, — сказал Авдеев. — А ну, глянь, у тебя глаза острее, вроде лосиха с телком идет…

Буслаев присмотрелся и увидел черный силуэт зверя, возвышающийся над ерником. Чуть позади мелькало пятно поменьше — теленок. Вскоре они очутились на краю солонца. Лосиха замерла на месте, принюхиваясь.

— Ветерок на нас, не чует, — прошептал Буслаев, но Авдеев толкнул его локтем: «Молчи!»

Лосиха поводила поставленными кверху длинными ушами и, убедившись в безопасности, принялась поедать сырую глину. Она выгрызала ее среди кореньев и камней и запивала водой, выступавшей на поверхности солонца.

Теленок тем временем смело вышел на середину солонца и направился к людям, ничего не подозревая об их присутствии. Он прошел в нескольких шагах от них, не повернув маленькой горбоносой головы. Был он еще мал, неуклюж, на тонких высоких ножках и, как всякое малое дитя, забавный. Буслаев умилился, глядя на него. Да и у Авдеева глаза сощурились в улыбке. Надо не иметь совершенно сердца, чтобы поднять ружье на такое безобидное и беззащитное существо. Помахивая головой от надоедливого гнуса, теленок достиг опушки и углубился в лес. Солонец его не интересовал.