Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 68)

Среди зелени краснеют кряжистые стволы благородных тисов с темно-зеленой плоской хвоей. А вот мясистые листья и колючки диморфанта — реликта третичного периода. Рядом поднимаются к небу пробковые деревья, колючие, сплошь усеянные шипами кусты аралии, которая обладает тонизирующими свойствами, как женьшень. Где-то среди этого буйно разросшегося леса скрывается прекрасная магнолия…

Петляет лесная дорога. Навстречу, натужно урча на подъеме, идет машина, груженная бревнами. Неподалеку ведутся лесоразработки, которые в достатке снабжают древесиной островитян. Запасы леса на Кунашире огромны. Курильчане по-хозяйски заботятся о возобновлении зеленого богатства, ежегодно делают посадки ели и пихты, кое-где тиса и бархатного дерева, а приживаемость саженцев на благодатной островной земле стопроцентная…

— «Смелый» уходит на Шикотан через час, — сообщил по телефону диспетчер порта на следующее утро. Подхватив свой чемоданчик, спешу на пирс. И вот я уже на палубе небольшого морского буксира, который за несколько месяцев работы на Южных Курилах стал известен почти каждому островитянину.

В самых трудных зимних условиях, когда Южно-Курильский пролив ревел под напором бешеных тихоокеанских ветров, «Смелый», оправдывая свое название, пробирался в бухту Крабовую, подвозя строителям-робинзонам все необходимое. Именно «Смелый» пустился в опасную погоню за сетями, которые коварный северный ветер унес вместе со льдом к берегам Хоккайдо. Редко какое судно удостаивается такой встречи, какую устроили «Смелому» рыбаки пролива Измены. Еще бы — колхоз мог остаться без сетей. Почти сразу же после этого ледяного поиска «Смелый» бросился на штурм тяжелых льдов Охотского моря, которые зажали японскую рыболовную шхуну. К сожалению, судно спасти не удалось, но благодаря отваге моряков и рыбаков-курильчан японцы благополучно были доставлены на берег.

Глухо застучала судовая машина.

— Отдать кормовой! — подает команду с мостика капитан Ермаков. В его фигуре есть что-то от героев Джека Лондона: под дубленым полушубком, который не пробить никакому ветру, угадывается широкая грудь, крепкий торс. Ноги в больших сапогах будто вросли в палубу. Обветренное мужественное лицо.

Пока я рассматривал «настоящего морского волка», «Смелый» вышел из бухты. Судно то медленно взбирается на гребень волны, то скользит вниз, разбрасывая форштевнем пену. Бесконечной грядой катится океанская зыбь, подгоняемая дыханием великого водного простора.

Через три часа хода из тумана выплывают обрывистые скалистые берега Шикотана, или острова Шпанберга, который назван в честь русского мореплавателя, открывшего его.

«Лучшее место» так переводится слово Шикотан с языка коренных обитателей Курил — айнов, почти вымерших во времена японской оккупации. И хотя неприступные, как бастионы, скалы с изогнутыми ветром деревьями выглядят с моря неприветливо, в названии ошибки нет. Глубокие, извилистые бухты — своеобразные дальневосточные фьорды прорезали берега острова. Горы на его восточном побережье защищают эти пристанища для кораблей от ветров с океана, а Кунашир, расположенный западнее, — от муссонов с материка. Даже в самые жестокие штормы, когда море у берегов острова седеет от пены и прибой грохочет, как артиллерийская канонада, в бухтах, прикрытых утесами, вода спокойна.

«Смелый» входит в Крабовую. Словно легендарные Сцилла и Харибда, нависли над горловиной бухты головокружительной высоты скалы. Пихты-часовые застыли по берегам. Их черные силуэты в сгустившейся тьме хорошо видны на фоне еще светлого неба. Слева на берегу, у самой воды, звездной россыпью поблескивают огоньки поселка, а в глубине бухты светятся прожекторы на стройке консервного комбината.

Зима наступает на Шикотане поздно, лишь в конце декабря, а в марте островитяне приветствуют приход весны.

Утром представилась возможность взглянуть своими глазами на знаменитую бухту. Вид, действительно, открывался необыкновенный. По голубизне зеркальная бухта спорила с небом. Покрытые зеленым ковром, поросшие пихтами сопки уходили вдаль, туда, где вздымались ввысь причудливые вершины гор. Внизу белели свежим тесом корпуса цехов, электростанции, слева взбегали на сопку дома строителей. Светлая речонка извивалась по низине, которой заканчивалась бухта. Вдалеке можно было разглядеть прилепившийся на узкой прибрежной полосе под скалами Крабозаводск.

Я поднялся на сопку. Передо мной синяя стена океана закрывает полнеба. А позади до самого горизонта темные пихтовые перелески чередуются с березовыми рощицами. Правда, не сразу узнаешь в этих жестоко изломанных, согнутых ветром деревьях русскую березку, лишь белая, нежнейших тонов кора выдает ее. Нигде, пожалуй, не встретишь деревьев, принявших столь поразительные, причудливые формы.

У подножия скал тишина, а здесь, на сопке, упругий океанский ветер бьет в грудь, выворачивает ветви пихт и берез, шуршит бамбуковой порослью…

Стройка в полном разгаре. Возводится здание электростанции, и хотя стены еще не закончены, на фундаментах уже покоятся два дизеля. Натужно урчит мощный трактор, тянет стальные тросы: идет установка третьего.

Неподалеку от станции начинается строительство котельной для консервного завода. А дальше высятся корпуса холодильников, где работа идет с раннего утра до темноты: надо быстрее ввести в строй компрессорные установки. Повсюду стучат топоры, визжат электропилы, рубанки, пахнет свежим тесом и варом — рабочие заливают пол в складе готовой продукции.

В 1961 году, в первую путину завод дал 4,5 миллиона банок сайры. Это только начало: но уже на следующий сезон в Крабовой было изготовлено 10 миллионов банок отменно вкусной рыбы. А когда закончится вторая очередь строительства, это цифра увеличится почти вдвое.

Шумно станет тогда у пирса завода. Стук судовых двигателей, скрип лебедок, гул работающих цехов, крики слетевшихся со всего острова чаек — все эти звуки путины гулким эхом загрохочут в скалах бухты Крабовой. А ночью суда крадучись будут выходить в море: моторы работают на малых оборотах, на борту ни огонька, лишь в черном небе призрачно плывут топовые огни. Меры предосторожности необходимы, чтобы не спугнуть косяки рыб. И вот суда растворились в черноте, ночь, кажется, поглотила их навсегда. И вдруг загорелось море, под водой расползаются пятна яркого света. Это включены мощные лампы, спущенные на тросах с рыболовных судов. Привлеченная светом, мчится сайра на эти огни, не слыша шума моторов, плеска спускаемых за борт сетей…

Со строительной площадки хорошо виден небольшой поселок у самой горловины бухты — несколько серых от времени домиков и длинное здание цеха, прижавшееся к скалам на узкой полоске. Здесь живут и работают старожилы Крабовой — рыбообработчики небольшого консервного завода.

В поселок через сопки ведет каменистая тропа, которая потом сползает змеей меж мшистых скал по узкому ущелью. Над головой абстрактная картина: бледное небо исполосовано во всех направлениях причудливо изогнутыми ветвями. Дорожка огибает могучий утес и… упирается в воду. Кажется, пути дальше нет, растерянно оглядываешься по сторонам и вдруг замечаешь в нескольких шагах от себя крайний дом поселка. Волны подкатывают почти к самым дверям, оставляя на камнях у порога водоросли и ракушки. «Главный проспект», неровно вымощенный вулканическими глыбами обкатанной морем галькой, ведет вдоль домов к цеху.

В консервном цехе стучат топоры — вырастает пристройка. В ней уже хлопочут механизаторы, монтируют разделочную линию. Некоторые заняты на земляных работах: отвоевывают у моря двадцатиметровую полоску земли, чтобы готовую продукцию можно было перевозить из цеха на склад на автокарах. А море не дремлет: прошедший несколько дней назад шторм подмыл здание, пол обвалился, и прямо из цеха через зияющий провал видны серые холодные волны.

«Морем живем, с морем живем», — услышал я на Курилах поговорку. Люди привыкли к козням, которые чинит им море, и относятся к ним с философским спокойствием. Вот и в этом случае начальник цеха Кочнев, обходя провал в полу, спокойно бросил: «Через пару дней заделаем!»

Школьники, дети рыбообработчиков, приехавшие на каникулы из интерната в Малокурильском, взялись проводить меня, когда я собрался в обратный путь. Ребята показали дорогу по отливу.

— Выйдете за поворот, смотрите: если Верблюд воду не пьет — пройдете запросто, — напутствовали проводники.

Верблюд — низко нависающая над водой скала, действительно похожая на верблюжью морду, — лишь немного не дотянулся до волн. Однако пока я пробирался по скользким камням, Верблюду удалось хлебнуть соленой тихоокеанской воды, и опоздай я еще на несколько минут, пришлось бы возвращаться: прилив рос на глазах, и еле-еле удалось миновать глубь на пути. Выручили высокие голенища сапог.

Теперь можно было не торопиться — далее шла довольно широкая полоса гальки, еще свободная от воды. Прямо над головой нависают грозными бастионами головокружительные скалы. Пятна лишайников буреют на кручах, исковерканные ветром пихты судорожно вцепились корнями в камни.

А позади, в океане, ярко пламенеет закат. Солнце — красный сплющенный круг — опускается в далекие волны, стелет кровавую дорожку от самого горизонта до берегов бухты. Кровь искрится, расплывается на белесой воде, отражающей светлое небо.