Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 60)
Мысль об опасности, грозившей оставшимся у машины, пришла всем нам одновременно. Не сговариваясь, бросились в сторону лагеря. Но перед нами выросла стена огня. Рванулись вправо, чтобы обойти огонь спереди. Тоже поздно. Второй эшелон огня успел отрезать нас от машины. На какой-то миг сквозь разрывы в пламени появилась далекая черная точка. Показалось даже, что около нее бегают две маленькие фигурки. Слева уже подходило пламя. Раздумывать было нечего. Или назад, или вперед — через огонь! Но ведь наш девиз был только вперед. Набросив рубаху на голову, я дикими прыжками помчался наперерез огню. Ноги обожгло.
Когда едкий дым поредел, я скинул прожженную ковбойку. Все кругом дымилось, дым резал глаза, в горле першило. Уходящие языки пламени еще плясали на страшной черной равнине. Ребята стояли рядом. Значит, тоже бежали за мной. И вдруг впереди, на том месте, где был наш лагерь, взметнулся вверх огромный столб пламени.
Бочка взорвалась… Все кончено… За пеленой дыма еще разлетались снопы искр и огненные вихри.
Мы побрели вперед среди хрупкой золы и горячих искр. Спешить уже было некуда. Огонь уходил. Выжженная степь дымилась сухо и горько.
А что, если там еще нуждаются в помощи? Мы пошли быстрее.
Не веря своим глазам, я вдруг увидел машину. Не мираж ли? Остановился, протирая глаза.
— Женька! — заорал я.
Мы побежали все вместе, взметая вихри пепла. Подлетели этаким дурацким табунком, ничего не понимая, но ужасно счастливые. Я так и держал в руках остатки обгоревшей ковбойки. Женька не защитил голову, и его прическа напоминала топорщившийся репей.
Все трое были живы. Машина цела. Это было поистине чудо, ведь огонь прошел через это место. Мы усадили женщин на брезент, расселись вокруг и по крайней мере трижды заставили их рассказать все по порядку.
Когда они увидели огонь, уезжать было уже поздно, тем более, что Вася ничем не мог помочь, кроме советов. И тут Елена Сергеевна вспомнила рассказ Олега Николаевича о том, как однажды чабан спас большую отару овец от верной гибели в огне очень простым и, собственно, единственным способом (опять Олег Николаевич!). Чабан подпалил степь впереди себя и перегнал овец на выгоревший участок. Когда через несколько секунд подошел огонь, гореть уже было нечему, и он обошел их.
Этот маневр и был геройски повторен сегодня. Елена Сергеевна впервые в жизни своими руками подожгла степь.
— И ведь как назло никак не загоралась, пришлось бежать к машине и мочить тряпку в бензине, тогда пошло.
Невозможно представить, как две женщины сумели откатить на несколько метров тяжелый грузовик. К счастью, здесь оказалось почти незаметное понижение, облегчившее дело. Перед лицом страшной опасности сил, должно быть, — прибавилось.
— Что же это так ярко вспыхнуло и долго потом горело? Мы уж подумали, не машина ли это…
— Это скирда. Сначала она, видно, тлела внутри, потом из нее сразу вырвался огонь, весь верх взлетел и рассыпался искрами. Ну, а что вы там нашли?
— Ерунду. Заросли бурьянов. — Мы уж давно забыли про экскурсию.
— А-а, — протянула Елена Сергеевна, — это, наверно, остожье, место бывшего стога или скирды. Под ними после уборки сена обычно разрастаются сорняки.
Уж как мы добрались до Нарын-Худука, трудно передать. Мы с Женькой долго колдовали в кабине, а Сергей сверху передавал инструктивные указания Василия. Кое-что мы умели делать с машиной, но никогда еще самостоятельно не водили ее.
С грехом пополам удалялись мы на север все дальше и дальше от страшного пожарища.
Правда, огонь отрезал нас и от злополучного белого пятна. Не хотелось думать о нем, но невольно мысли то и дело сами собой устремлялись назад. Неужели мы сорвем окончание работ? Не закончим в срок? Беспокойство охватило всех, хотя мы и молчали. А что говорить? Выход пока был только один — возвращаться на базу.
В Нарын-Худуке чувствовалась осень. Огромные бурые перекати-поле лениво блуждали по улице, скоплялись у стен домов. Тамарикс потемнел, пышные кисти цветов сменились невзрачными плодами. По утрам на песке лежал иней.
У Василия оказалась межреберная невралгия. И откуда только берутся такие странные болезни?
Мы с головой ушли в работу — надо же отвлечься от горьких дум, невольного простоя, неопределенности впереди, надо же начать обработку карт, подготовку паспортов.
Как-то так получилось, что мы все стали делать сообща. Вместе обрабатывали гербарий, вместе разбирали почвенные образцы, просматривали и приводили в порядок дневники, описания, карты.
Аркашка виновато стоял у конторы, притихший, покрытый пылью. Каждое утро, проходя мимо него, мы приветствовали осиротевшую машину похлопыванием по капоту.
Однажды утром, когда мы перебирали гербарий, Оля крикнула, взглянув в окно:
— Смотрите, кто-то приехал, и что за фургон!
Действительно, в конце улицы показался странный движущийся предмет, похожий на допотопный фургон бродячих артистов.
Мы выбежали на улицу. Из фургона посыпались чумазые, усталые, но бодрые… «северяне».
— Ребята, — радостно возвестил картограф «северян», — через три дня надо уезжать домой, а то опоздаем на занятия!
Через три дня… А наше белое пятно?..
Пока мы болтали с ребятами, помогали им разгрузиться и осматривали занятное устройство на кузове, Елена Сергеевна тихонько переговаривалась с Олегом Николаевичем. До меня долетели ее слова о том, что хорошо бы нам позаимствовать их шофера недельки на полторы (я тоже об этом подумывал, вот совпадение!). Потом услышал спокойный голос Олега Николаевича:
— Нам с тобой, Лешка (он так иногда называл нашу начальницу), все равно придется задержаться, а ребят отправим всех вместе через три дня. Ваше белое пятно мы вчера закончили.
…Вот и прошло лето, большое, горячее лето среди песков, солнца, полыни, среди хороших товарищей. Накануне нашего отъезда Вася начал вставать. Тепло проводили Мишу Маленького, оказавшегося Бочкаревым.
Мы упаковываемся. Оля посматривает в окно, рядом с ней Олег Николаевич раскуривает трубку. Я, кажется, не говорил, что он курит трубку, у него это очень красиво получается. Почему я не курю, да еще трубку?
С улицы доносились какие-то странные звуки. Я вышел. Звуки лились прямо с неба. Посмотрел вверх. Сотни, нет, тысячи птиц ходили в несколько ярусов, водили огромные хороводы и кричали тоскливо, протяжно, выматывая душу. Да это же журавли. Вот один из хороводов разбился. Начал вырисовываться неправильный треугольник и, оформляясь, потянулся к югу. За ним — другой. Снова, как комары-толкуны, заходили птицы на разных высотах. Некоторые рои поднялись так высоко, что их уже не стало видно. Что-то жуткое и грустное было в этих прощальных криках отлетающих стай. Это лето уходило от нас.
В день отъезда на рассвете я пошел прощаться со степью. Вернее, еще до рассвета. Пошел на курган, что «на перепутье всех ветров». Прохладно. Тихо. Только слегка шелестит песок под ногами.
Подо мной расстилалась темная равнина. Я ждал самого чудесного мгновения. И дождался. Когда первые лучи солнца брызнули из-за горизонта, повсюду вдруг вспыхнули миллионы драгоценных камней. Весь бескрайний простор искрился неисчислимыми алмазами.
Через несколько минут поднявшееся солнце растопило иней на траве, алмазы потускнели и обтаяли. Но тот миг был незабываем.
Когда я вернулся, ребята уже таскали вещи. В дверях стояла Ольга и сладко зевала. В руках она держала свои изящные туфельки на тонких каблучках. Неподобранные волосы темной волной падали на плечи.
— Где ты пропадал, Борис? — спросила она.
— Ходил на курган, а что?
— А я хотела пригласить тебя встретить солнце на кургане, да опоздала.
— Скажи, проспала, а не опоздала.
— Ну, проспала.
Мне стало весело. Вместе с ребятами я принялся грузить наш скромный багаж. Может быть, это ничего, что я не курю трубку.
Нас провожал весь поселок. И долго еще у крайнего домика были видны две фигуры — высокого мужчины и небольшой женщины в теплых брюках. Оля долго махала им своим красивым платком.
Оба отряда дружно пели:
Фарли Моуват[6]
ОТЧАЯВШИЙСЯ НАРОД ОЛЕНЯ
Утром 15 апреля 1958 года в помещении пивного бара никелевой шахты в местечке Норт-Ранкин, прилепившемся на западном побережье Гудзонова залива, собрался Территориальный суд. Судья церемонно занял свое место. Справа от него за сосновым столом ерзали от неудобства на жесткой деревянной скамье шесть присяжных. Перед ними — аудитория, состоящая главным образом из эскимосских женщин и свободных от работы шахтеров, старавшихся не заглушать процедуры судопроизводства скрипом старых стульев.
Подсудимая сидела по правую руку от судьи. На ее лице застыла растерянная улыбка, а в глазах можно было прочесть полное отсутствие понимания происходящего.
Она напоминала пришельца из какого-то далекого мира, который необъяснимым образом очутился у нас. Это сравнение было не так уж далеко от истины, так как Кикик была в действительности вырвана из другого пространства и времени, чтобы очутиться в этом месте и отвечать на обвинения, выдвинутые против нее.
Те, кому она должна была отвечать, приехали издалека. В течение многих дней самолеты слетались к кучке однообразных временных строений, беспорядочно разбросанных у мрачного копра этой арктической шахты. Они пересекли полконтинента, но ни один из них не покрыл и незначительной части пути, пройденного Кикик.